Мы стали на отдых около маленького хутора, принадлежащего вождю по имени Комбехина. Но на следующее утро Диллон был слишком болен для того, чтобы сесть на своего осла. Так как у нас был только один гамак, мы решили, что Диллон должен остаться здесь и лечиться, тогда как я продвинусь до Рехеннеко, которое, как сообщали, было совсем рядом, и, как только туда прибуду, отправлю гамак назад, для Диллона. По пути я прошел мимо нескольких больших деревень; местность была сплошь возделана, за исключением разве что слишком болотистых или затопляемых участков, какие мы видели два раза. Каждый из этих затопленных участков простирался на — при четверти мили, а глубина воды изменялась от одного фута до трех.
Когда я прибыл в Рехеннеко, то с комфортом расположился под навесом хижины вождя и немедленно послал гамак для Диллона.
Рехеннеко оказалось большим и многолюдным селением, и скоро я был окружен удивленной толпой. Люди все были хорошо одеты — по моде, принятой среди занзибарских рабов. Они носят также очень специфические ожерелья, состоящие из горизонтального круга уложенной витками латунной проволоки, край которого отстоит от шеи иной раз на целый фут; это не могло не напомнить мне изображения головы Иоанна Крестителя на блюде.
Эти любопытные и неудобные украшения я видел только в Рехеннеко, но слышал, что их носят по всему округу.
Деревня располагалась у входа в скалистое ущелье, ведущее в горы Усегара, и я сразу же понял, что эта деревня — неподходящее место для постоянного лагеря из-за того, что она находилась в низине. Поэтому я выбрал для размещения вершину маленького холма; меня отнесли туда, и я велел- поставить на холме свою палатку.
Только полдюжины людей построили себе хижины из-за отчаянного страха перед дикими зверями. Они, кстати, были до того трусливы, что, когда мне после захода солнца понадобилась вода для питья, я никого не смог уговорить зачерпнуть ее из ручья, протекавшего у подножия холма в каких-нибудь четырех сотнях ярдов от лагеря.
Диллон прибыл на следующий день очень больной, и мне пришлось устраивать лагерь для длительной стоянки на случай, ежели таковая бы потребовалась.
Хижины наших людей образовали большой внешний круг, а в середине был огорожен участок для наших палаток, караульни и склада. Пространство между жилищами людей и нашим собственным «кварталом» использовалось для привязывания ослов по ночам. В течение дня им давали бродить вокруг и ластись под надзором двух выделенных для этой работы человек. В дополнение к лихорадке у Диллона случился приступ дизентерии; прибыв 2 мая, он был прикован к постели до 20-го.
А я продолжал сильно хромать: причиной опухания ноги оказался большой нарыв, образовавшийся на подъеме.
Вдобавок к нашим бедам сразу же после прибытия произошла забастовка наших людей, ибо им потребовалось непомерное количество ткани вместо пайков. Я вынужден был держаться твердо, даже рискуя тем, что многие дезертируют, потому что, если бы я подчинился такому требованию, весь запас ткани, каким мы располагали, очень скоро был бы исчерпан. За два ярда ее я мог бы купить восемнадцатидневный рацион на одного человека; но каждый из них хотел по два ярда за каждые пять дней. А малейшая уступка с моей стороны побудила бы носильщиков еще увеличить свои претензии.
Обычный мой распорядок дня во время болезни Диллона заключался в ковылянии вокруг лагеря после утреннего какао и осмотра ослов до того, как их выгонят пастись; карболовым маслом я смазывал всякого из них, который имел ссадины. Затем я производил смотр людям, проверял оружие и выслушивал жалобы.
После этого делали уборку лагеря, выдавались пайки, и в окружающие деревни высылались отряды для закупки провианта на следующий день. Затем — завтрак, а позднее — записи, изготовление сбруи и разные мелкие дела занимали время до вечера, когда подавалась еда — объединенные обед и ужин. Потом я любовался видами и курил трубку у лагерного костра, пока не наступало время ложиться в постель.
Иной раз мой день разнообразило прибытие посетителей. Так, явился засвидетельствовать свое уважение и преподнес нам козу и несколько кур Ферхан, вождь большого селения и раб Сейида Сулеймана, бывшего министром и у Сейида Саида, и у Сейида Маджида, а ныне — одного из советников Сейида Баргаша. В другой раз сын Саида бен Омара, оманского араба, поселившегося в Мбуми, доставил подарок от своего отца и передал его извинения по поводу того, что тот из-за болезни не явился лично.
Эти две посещения были очень приятны. Но противоположное впечатление произвело третье, когда наглый, самоуверенный метис с важным видом явился в лагерь потребовать, чтобы мы ему отдали одного из наших пагази в уплату долга, якобы сделанного тем за два или три года до того. Я расследовал этот случай и, поскольку пагази заявил, что ничего арабу не должен, отказался его выдать. После чего посетитель вылетел из лагеря, не удостоив ответа мое «квахери», или «до свидания».
