Большую радость доставляли нам три собаки. Это были: Лио — крупный грубый пес неопределенной породы, купленный на Занзибаре, мой особый друг, из-за своих размеров и вида бывший для всех туземцев предметом большого удивления; Мэйбл, или Мэй, — собака Диллона, бультерьер, подаренный ему г-ном Шульце, германским консулом в Занзибаре; и Рикси — очень хорошенький пестрый фокстерьер, привезенный Мёрфи из Адена.
29 мая все было готово, и мы надеялись, что на следующее утро выступим успешно. Мёрфи лишь частично оправился от лихорадки, и я все еще хромал; но Диллон был в прекрасном состоянии, и все мы были полны надежды на будущее.
Утром 30 мая на поверке отсутствовали несколько человек, а пятеро вообще сбежали. Среди последних оказался и гот носильщик, которого я отказался выдать арабу, требовавшему его в уплату за долги. Было безмерно огорчительно обнаружить, что люди, которых кормили в течение месяца пребывания в праздности, удрали как раз в тот момент, когда нужны были для работы, да еще — получив свои рационы на дорогу.
А еще одной заботой было то, что, невзирая на мои старания назначить каждому человеку его особый груз, они устроили свару и дрались из-за более «благоприятных» тюков. Здесь проявлялось не столько какое-то желание увильнуть от тяжелого груза, сколько стремление нести такой, который бы давал несущему его более почетное положение в караване. Порядок был таков: сначала, впереди — всего, несут палатки, затем — проволоку, ткань и бусы. Те, кто несет разное прочее добро — такое, как коробки и кухонные принадлежности, — образовывали арьергард. Приложив немало настойчивости, мы уладили все наши затруднения и выступили в 10 часов.
Дорога петляла по скалистому ущелью, идя вверх по крутому склону горы, который становился еще более труднопроходимым из-за многочисленных русел, промытых водой в твердом граните. Камни в них были источены так, что стали совсем гладкими и как будто отполированными, а стекавшая вниз по этим руслам вода делала их еще и скользкими. Иным из наших ослов приходилось завязывать глаза, чтобы они могли перейти через худшие из этих потоков.
Для работы никто из людей не годился: за долгое пребывание в лагере они отвыкли от физической нагрузки. Так что после короткого перехода мы стали лагерем на склоне, почти столь же крутом, какой бывает крыша дома. И это еще было самое ровное место, какое мы смогли найти.
Соответственно пришлось нам подпирать наше «катучее» имущество, чтобы не дать ему скатиться на равнину Маката в каких-нибудь 800 футах внизу.
Нескольким людям, жаловавшимся на болезни и слабость, мы перераспределили грузы. Занимались этим до-позднего вечера, когда возвратились аскари, которых я. отправил на розыски беглецов; никаких известий о последних они не принесли.
Выйдя из лагеря без затруднений следующим утром, мы совершили долгий и утомительный переход по очень гористой местности до лагеря на левом берегу Мукондоквы, главного притока Макаты, повстречав по пути большой арабский караван, везший к побережью слоновую кость. Его начальник, выглядевший весьма убого, сразу же потребовал от нас тюк ткани, но, когда скромное это требование было вежливо отклонено, он снизил свои претензии и стал выпрашивать одно доти.
От него мы услышали, что Мирамбо[67] — правитель местности к западу от Уньяньембе, который воевал с арабами три или четыре года, — все еще не был побежден. Ибо, хотя арабы в Таборе и выступили против него с помощью многочисленных туземных союзников, они оказались не способны изгнать Мирамбо из местностей, соседних с арабскими поселениями. Поэтому путешествовать вокруг Таборы считалось опасным.
Дорога представляла чередование очень крутых подъемов и спусков; во многих местах эрозия превратила их в ступени, состоящие из кварца и гранита в виде либо скользких пластин, либо отдельных блоков. Это делало ходьбу очень затруднительной. И было почти чудом, что носильщики и животные с их вьюками избежали беды.
