После полудня мы шли дальше почти без передышки по пересеченной местности, покрытой джунглями и лесом, пока из-за позднего времени и усталости людей не стала очевидна безнадежность попытки дойти этим же вечером до следующего набора воды. Но на следующее утро мы вышли до восхода солнца, и впервые в Африке мы мерзли, так как воздух был прохладен.
Придя к месту лагеря близ частично высохшего пруда, мы обнаружили там караван в сторону побережья, собиравшийся выступать, и, расспросив людей из этого каравана, выяснили, что Мирамбо по-прежнему имеет перевес.
Караванщики слышали, будто у Ливингстона все в порядке. Но знание ими его обстоятельств было столь туманно, что мы не доверились этим сообщениям.
В этом лагере, что лежит на окраинах Каньенье, крупнейшего и самого древнего округа в Угого, нас посетил внук Магомбы, главного вождя, который нам доставил щедрый подарок в виде молока и меда. Внук оказал, что они давно прослышали о нас, и дед велел ему посоветовать нам пойти прямой дорогой к его тембе. В противном случае сын старого вождя вознамерился бы уговорить нас пройти через свое селение, имея в виду выпросить подарки (что он не имел права делать). И действительно, после полудня явились посланцы этого сына и старались уговорить нас (посетить его. Мы вежливо отказались.
Каньенье — глубокая впадина в центре Угого, примечательная славным образом производством соли, большие количества которой вывозятся к соседям. Соль соскребают с поверхности земли там, где находят выступающие соляные пятна, смешивают с водой и кипятят, отливая в конусы наподобие сахарных голов высотой около 18 дюймов.
Оттуда мы двинулись к Большому Каньенье, пересекая равнину, усеянную баобабами. У одного пруда мы заметили на водопое хорошее стадо коров. Местность была почти целиком возделана, и во время этого марша мы прошли мимо многочисленных тембе. У входа в одно из них мы заметили много людей, перенесших оспу. Впервые после ухода с побережья мы видели пострадавших от этой беспощадной болезни, которая по временам проносится как всепожирающий огонь через большие части Африки.
Наш лагерь в Каньенье был одним из примерно полудюжины лагерей, построенных разными проходящими караванами. Когда мы до него добрались, среди пагази началась невероятная суматоха из-за того, чтобы занять лучшие хижины. Это был тот показательный случай, когда «каждый за себя — и к черту тех, кто позади». Нам тем временем предоставили заботиться о себе самим, без всякой помощи, и мы имели изрядные хлопоты с расчисткой места для своих палаток, ибо пагази считают свою работу оконченной, едва только они добрались до стоянки и сбросили на землю свой груз.
Позднее, путешествуя вместе с арабами, я обнаружил, что мы обходились со своими людьми с чрезмерным (почтением — ив итоге они пытались сесть нам на шею и постоянно ворчали и роптали. Наши тюки были на десять фунтов легче, чем средний тюк, переносимый для арабских купцов. А так как купцы не используют аскари, их пагази наряду с переноской грузов ставят палатки и строят загородки и хижины, нужные для помещения женщин и для приготовления пищи. Так что они зачастую уже два или три часа находятся в лагере, прежде чем получают возможность позаботиться о себе. У нас же работа носильщиков кончалась, когда они достигали лагеря, потому что аскари ставили наши палатки, а задача установки внутри их кроватей и ящиков ложилась на наших слуг и оруженосцев.
