Бомбей, которому мы доверили поддерживать порядок среди аскари, ревниво относился к Исе и позволял людям издеваться над кладовщиком как только им было угодно. А аскари часто бывали столь наглы и непослушны, что приказывать им боялся и сам Бомбей. Например, он получил распоряжение заставить их выполнить какое-то определенное дело — окажем, набрать дров для костра. Через какое-то время, будучи спрошен, почему дрова не принесены, он отвечает: «О, никто хотеть идти!» На вопрос, кто именно отказался, и приказ доставить ослушника ко мне для наказания, следует ответ: «Скажи все люди, все люди сказать не идти…» Конечно же, раз приказ не отдан кому-то одному, аскари считали, что дело каждого — это ничье дело; и обычно все кончалось тем, что
Магомба, который был вождем Каньенье, когда в 1857 году здесь проходил Бертон, находился еще у власти. Ето подданные рассказывают, будто Магомбе больше 300 лет и у него-де прорезывается четвертое «поколение» зубов, а третье, по словам наших информаторов, стерлось приблизительно за семь лет до нашего прибытия. С того времени Магомба будто бы питается помбе, будучи не способен есть мясо — единственную пищу, которую лицо его ранга может удостоить своим прикосновением. У меня нет сомнения в том, что этот древний вождь был значительно старше ста лет, ибо внуки его были совсем седы или с проседью.
Другой пример исключительного долголетия у африканских народов отмечал д-р Ливингстон в ставке Ма Казембе[79]. Здесь в 1871 или 1872 году он обнаружил мужчину по имени Пембере, у которого были дети старше 30 лет, когда д-р Ласерда-и-Алмеда[80] посетил эти места в 1798 году. И Пембере этот, по словам арабов, был в 1874 году еще жив, и тогда ему должно было быть по меньшей мере 130 лет.
Сношения между нами и туземцами никак не ограничивались, и в течение всего дня лагерь бывал наводнен гостями — глазеющими, орущими и жестикулирующими. Это была куча трусливых, но веселых воришек, смеявшихся и шутивших между собой при виде чего-то, по их мнению, нового и странного. Их речь неприятна на слух из-за своего дребезжащего оттенка.
Канцлер казначейства Магомбы, или его начальник таможен, или каков бы там ни был титул чиновника, назначенного уладить вопрос о — выплате нами мхонго, был очень занят, деловито ремонтируя свое тембе, и нам было сказано обождать, пока он завершит свои архитектурные труды. Когда же они закончились, он отпраздновал сие событие, напившись помбе, и три дня пребывал в пьяном состоянии.
Когда этот чин достаточно пришел в себя, чтобы возобновить исполнение своих обязанностей, то предъявил фантастическое требование об уплате 100 доти. По счастью, — внимание его привлекли не имеющие никакой ценности синие очки, которые до того заняли его воображение, что он настоял на том, чтобы очки ему отдали. Мы, конечно же, заявили, что очки бесценны; и притворное наше желание сохранить их за собой так распалило сановника, что он согласился установите мхонго в размере 20 доти, ежели в сделку будут включены и очки. Такое условие мы охотно приняли.
С его стороны это был просто каприз: ведь если бы мы предложили просто забрать эти очки, нас бы с презрением — высмеяли. Я не советовал бы какому-либо будущему путешественнику набирать запас этих предметов в расчете на торговлю ими, ибо такое вложение капитала, скорее всего, оказалось бы таким же бесприбыльным, как и Мозесов гросс зеленых очков[81].
Но это обычно так и бывает с нецивилизованными людьми, когда их взор привлекает нечто новое: им нужно это повое иметь, чего бы оно ни стоило. Но спустя несколько дней они уже готовы такой предмет выбросить или просто отдать — совсем как дети, уставшие от повой игрушки.
За время нашего пребывания здесь пришло несколько караванов из Уньяньембе. От хозяина одного из них я услышал, будто Ливингстон, отправившись было с людьми, посланными Стэнли, возвратился обратно, обнаружив, что не располагает достаточным числом носильщиков для всех своих грузов, но снова покинул Уньяньембе примерно через пять месяцев после того. Оснований для этого рассказа я не мог обнаружить; я предполагаю, что мой информатор только прошел через Уньяньембе на пути к побережью из Карагве[82] и не получал очень надежных новостей.
На следующий день после нашего прибытия нас посетил правнук Магомбы. Он был предполагаемым преемником вождя, одет лучше и чище, чем простые люди, а на левой руке отрастил огромной длины ногти в знак своего высокого ранга: тем доказывалось, что он никогда не должен выполнять какую бы то ни было физическую работу. Эти ногти также служили ему орудием, которым он разрывал мясо; оно составляло обычную его пищу, хотя «более бедный народ может лишь от случая к случаю позволить себе маленький кусочек мяса в качестве приправы к своей
Вследствие такого чудовищного размера ногтей правнук вождя не в состоянии был пользоваться левой рукой ни для каких обычных дел, и она стала гораздо меньше правой.
