В течение дня я имел возможность наблюдать мужчину. занятого интересным процессом изготовления мешка для переноски зерна. Взяв шест длиной около 14 футов, он, постукивая маленькой колотушкой, удалил с него кору, предварительно расслабленную замачиванием в воде в течение нескольких дней. Затем туго перевязал шест примерно в трех футах от одного конца и с другого конца начал выворачивать плотный луб наружу, используя для этого орудие, сделанное из изогнутой ветки, соструганной на лезвие и образовывавшей разновидность тесла. Затем этот мужчина коротко обрезал шест выше перевязки и, еще вывернув луб, увеличивал его размеры, поколачивая молотком — очень похоже на го, как это делают при изготовлении туземной ткани, — что также делало луб более мягким и гибким. Потом он насыпал зерно в этот лубяной мешок, хорошенько его утрамбовывая, и, когда мешок был совсем полон, завязал открытый конец и перевязал широкими полосами луба. Мешок напоминает теперь твердый валик длиной около шести или семи футов (поперечное расширение его укоротило) с коротким колышком, торчащим с одного конца. Последний позволяет предохранить содержимое от влаги, когда багаж ставят на землю. Более крупные мешки такого рода используются как зернохранилища— их тщательно покрывают соломой и закрепляют на месте, вкопав выступающий шест на открытой площади в деревне.
2 января 1874 г. мы выступили из Шикуру (кстати, Стэнли именует это селение Квикуру), после того как нас задержали несколько человек, отправившихся за тушей буйвола, которого они застрелили. Здесь я удостоверился, что осел, отбившийся, как полагали, от каравана в Уньяньембе, на самом-то деле был продан Умбари и одним из людей Ливингстона по имени Мануа Сера, которых я за этим ослом послал. После этого открытия я выгнал Умбари из каравана, потому что сверх того, что он был жуликом, это был еще и ворчливый, беспокойный малый, постоянно возбуждавший в людях дух недовольства.
Асмани, казалось, колебался относительно маршрута на следующий день, так что я проложил курс по компасу, и после пяти часов движения через полные дичи джунгли без дорог мы стали лагерем на открытом месте около каких-то прудов.
Я пошел с ружьем и увидел многочисленные следы жирафы; хотел подойти к большой антилопе на значительном расстоянии, но, прежде чем оказался на дистанции выстрела, Лио, оставленный в лагере, нашел меня и столь шумно выразил свое удовольствие, что антилопа испугалась и мой шанс на удачный выстрел пропал.
По возвращении
Ночью убежали еще двое пагази, но, к счастью, встреченный в лесах охотник предложил свои услуги. Мы продолжали свой марш по компасу через джунгли (Лио спугнул здесь стадо антилоп, а караван обнаружил стадо диких свиней, из которого я подстрелил поросенка) и, двигаясь этим курсом на протяжении нескольких часов, оказались среди окоренных деревьев, что указывало на приближение к деревне.
Вскоре после того мы наткнулись на тропу, ведшую через свежерасчищенные посадки, где пни сваленных деревьев были оставлены около четырех футов высотой, что им придавало любопытнейший (вид. Росчисть привела нас к последнему селению Угунды, и, хотя было еще рано, я принял решение остановиться, так как между нами и первой деревней в Угале, куда мы должны были прийти, лежали три длинных перехода.
Продовольствие было в изобилии, и, когда закупили достаточно зерна на четыре дня, я распорядился, чтобы его очистили сразу же, вместо того чтобы позволять людям занять этим делом целый день.
Деревня была большая и прочно построенная; в разные времена явно добавлялись пристройки. Старейшая часть, в которой жил вождь, почти целиком помещалась в тени огромного баньянового дерева[116]. В дополнение к обычному частоколу эта деревня еще была окружена рвом и валом с бойницами для ведения изнутри мушкетного огня, а входы состояли из узких проходов с двумя или тремя дверями в каждом.
Здесь особенно заметно было отличие нынешнего положения в стране от того, какое преобладало, когда тут побывал Бертон. В его время мушкет составлял фамильное достояние вождя, и счастливые обладатели встречались редко. Но когда проходил я, почти каждое селение могло выставить по меньшей мере половину своих мужчин, вооруженных мушкетами.
Вследствие враждебных действий между Мирамбо и арабами очень пострадала торговля, да и вся страна выглядела крайне неустроенной. Не признававшие закона обитатели деревень пользовались существующим беспорядком и формировали отряды силой от 40 до 50 человек, чтобы грабить и разорять своих более слабых соседей. Таких они подвергали нападениям без разбору, именуя себя друзьями Мирамбо или арабов, смотря по тому, какую сторону в данный момент намеревались пограбить.
