Отсюда я отправил двух человек — вперед, в Уджиджи, с рекомендательными письмами, которые дал мне в Уньяньембе Саид бен Салим. Я также велел им просить по возможности обеспечить нас лодками, пригнав их в устье реки Рухе, дабы доставить нас в Кавеле, главный город Уджиджи.
Поблизости от лагеря я заметил несколько мускат пых деревьев и набрал очень хороших мускатных орехов. Местность была сильно пересеченная, с множеством небольших потоков и ручьев и чащами бамбука.
На следующее утро я двинулся в Ниамтагу в области Укаранга[123], довольно крупное поселение, окруженное палисадом с множеством черепов, белевших на шестах рядом со входом, и толями, аккуратно огороженными бамбуком. Жители оказались негостеприимны и не допустили бы нас внутрь селения, так что мы расположились лагерем около большой бамбуковой рощи, которая обеспечивала восхитительный материал для хижин.
Как ни рвался я в Уджиджи, теперь такое близкое, и понял, что людей никакими правдами или неправдами не сдвинуть с места. Все я испробовал — даже разрушение их хижин; по все оказалось бесполезно, а Бомбей и аскари были столь же недисциплинированны, как и пагази.
И все же 18 февраля, спустя 15 лет и 5 дней с момента, как ее открыл Бертон, — моему взору предстала безбрежная Танганьика. Поначалу я едва смог это попять. У подножия крутого спуска лежало широкое синее пятно около мили длиной, затем — какие-то деревья, а за ними — большая серая поверхность, имевшая вид неба с плавающими тучами.
«Это — озеро? — презрительно спросил я, глядя на маленькое пятно внизу. — Чепуха!». — «Это озеро, хо зяин!» — настаивали мои люди.
И тут меня осенило, что обширное серое пространство — это Танганьика, а то, что я принял было за тучи, — далекие торы Угома[124], тогда как синее пятно было только заливом, освещенным солнечным лучом.
Сбежав по склону и миновав низину у подножия, которая была покрыта камышом и бамбуком и пересечена тропами, протоптанными бегемотами, мы достигли берега и обнаружили два больших каноэ, посланные за нами арабами из Уджиджи. Оба быстро были заполнены грузами и людьми, и после часа хода на веслах мы добрались в Кавеле.
Вид был великолепный. На западе возвышались гигантские горы Угома, а на восточном берегу ярко зеленела густая поросль тростника. В немногих открытых местах виднелись желтые песчаные пляжи, ярко-красные миниатюрные утесы с пальмами и деревни у самого уреза воды. Взад и вперед двигались многочисленные каноэ, а чайки, гагары и анхинги[125] еще более оживляли этот вид. Далекие же плавающие острова из травы сильно напоминали по виду лодки под парусом.
В Кавеле меня самым теплым образом приветствовали купцы, вышедшие меня встретить, и я в торжественной обстановке просидел с ними, пока дом, отданный в мое распоряжение, не был готов меня принять. Это церемонное сидение состоялось на веранде у Мухаммеда бен Салиба, который вместе со своими соотечественниками был полон желания услышать любые новости из Уньяньембе и с побережья, так как долгое время до моего приезда в Уджиджи вообще не получали никаких вестей.
Особенно они желали узнать подробности о делах Мирамбо и были очень огорчены и раздосадованы, услышав о его продолжающейся деятельности. Видимо, ими владело не столько чувство страха перед возможностью быть ограбленными Мирамбо на пути в Уньяньембе, сколько опасение, как бы Саид бен Салим не заставил их остаться там (вместо того чтобы отпустить на Занзибар) в расчете увеличить численность сил, находившихся в его распоряжении. Они, однако, рады были услышать, что наше путешествие завершено, и почти сразу же принялись обсуждать способы отправки своих людей в Уньяньембе.
Эти долгие ожидания и разговоры были для меня пыткой, ибо мне в этот день ничего не удалось поесть и был я очень голоден. Да к тому же отчаянно устал и промок при переходе вброд болота, добираясь к лодкам. Однако терпение мое было вознаграждено, так как после того, как я с наслаждением умылся и переоделся в сухое, я нашел приготовленным для меня такое пиршество, какого не видел с того времени, как пользовался гостеприимством Саида бен Садима,
