Я обнаружил, что оставаться в доме, который арабы мне предоставили в Кавеле, невозможно. Был он никуда не годен, а единственное место, где я мог поставить свою кровать, находилось на веранде, выходившей на рыночную площадь и открытой для обозрения всего населения. Поэтому я перебрался в другой дом, который снял за два доти в месяц. Дом этот, хоть и не такой большой, как тот, что я занимал в Уньяньембе, был гораздо более удобен, а стол, поставленный на веранде, позволял работать в свое удовольствие.
Первые мои расспросы касались бумаг д-ра Ливингстона. И я был очень обрадован, найдя их в сохранности у Мухаммеда бен Салиба, которого торговцы — практически считали своим главой, хоть он и не имел полномочий от Сейида Баргаша, и к которому всегда обращались по любому спорному делу.
Теперь я воспользовался возможностью произвести ревизию своих грузов, дабы установить, что я потерял от воровства. И обнаружил, что украдено не менее 32 фрасил[126] бус, по 35 фунтов каждая, что равноценно было 16 тюкам. Нетронутым остался только один груз; его всю дорогу нес пагази по имени Солиман — хороший и честный малый.
Из-за неоднократных побегов носильщиков и своих частых заболеваний я не смог закрепить людей за определенными грузами на все время путешествия и потому уличал воров лишь тогда, когда действительно находил у них краденое имущество. Но у меня почти не было (или даже совсем не было) сомнения в том, что едва ли полудюжина людей в караване не успела в то или иное время меня обворовать.
Я уволил тех, кого уличил в воровстве, и предупредил, что следующего преступника велю высечь. И едва я произнес эти слова, как обнаружил человека, выходившего из склада (который Бомбей с обычной своей беззаботностью оставил открытым) с несколькими нитками самых ценных моих бус и тремя кусками цветного сукна, частично спрятанными под набедренной повязкой. Я немедленно велел его схватить и выпороть, как обещал. Тут же я его уволил с предостережением: если он или любой другой пойманный вор подойдет близко к моему дому, он подвергнется такому же наказанию.
Результаты расспросов о перспективах продолжения путешествия по другую сторону озера и относительно лучшего способа безопасной доставки бумаг Ливингстона на побережье были неутешительны. Меня уверяли, будто путешествие к западу от Танганьики невозможно по меньшей мере еще три месяца и что было бы в высшей степени небезопасно небольшому отряду, несущему ящик с бумагами, идти из Уджиджи к восточному побережью из-за беспорядков на дороге в Уньяньембе. Поэтому казалось лучше подождать, пока можно будет получить конвой для каравана.
Тогда мысли мои обратились к идее плавания по Танганьике, и я немедля приступил к приготовлениям.
Прежде чем продолжить свой рассказ, я попытаюсь описать Кавеле и его обитателей, как местных, так и иностранцев.
Если начинать с купцов, то здесь прежде всего следует назвать Мухаммеда бен Салиба — утонченного и представительного, весьма достойной внешности, старого араба-метиса, который с 1842 г. не бывал восточнее Уджиджи. В то время, торгуя в стране Ма Казембе, он был схвачен и провел пленником больше 20 лет, из которых большую часть пробыл либо в цепях, либо же с рабской рогаткой на шее. Теперь он постоянно живет в Уджиджи.
Следующими по значению были: Муиньи Хери — богатый купец-мрима, который во время моего пребывания женился на дочери вождя Уджиджи, Мухаммед бен Гариб — большой друг Ливингстона, которому он часто помогал (тот в знак дружбы подарил ему ружье), и его брат Хасани.
Это были самые богатые купцы. Но были также Саид Мезруи — метис и, как позднее выяснилось, нищий; Абдаллах бен Хабиб — купец-мрима; еще несколько человек, действовавших в качестве агентов крупных купцов, а кроме того — кузнецы, плотники и сапожники.
