«Члены общества предполагали идти путем пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченки. Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».
Дело закончилось вынесением неожиданно суровых приговоров: Петрашевский и еще двадцать членов его кружка (в том числе и Достоевский) были приговорены к смертной казни. И приговоры, и мрачная инсценировка приведения их в исполнение (на осужденных надели балахоны, привязали к столбам и лишь после этого прочли указ императора о помиловании) – все это на долгие годы определило негативное отношение русского общества к Липранди.
Справедливо ли финал дела петрашевцев общественное мнение связывало с именем И. П. Липранди, сказать трудно. С одной стороны, он как будто был сторонником «мягкого» отношения к преступникам. С другой – жуткий маскарад исполнения приговора у меня лично немедленно вызвал в памяти семейную историю «испанских грандов» Липранди и маскарады аутодафе, в которых принуждены были участвовать предки и родственники нашего героя.
1 февраля 1733 года в Варшаве скончался Август II Сильный, король Польши, великий князь Литвы и курфюрст Саксонии. Как это бывает обычно, тотчас из столицы в разные концы понеслись курьеры. В столицы соседних государств, в польские земли. Один из курьеров по имени Геннике был отправлен в крепость Штольпен, расположенную в живописном уголке, именуемом Саксонской Швейцарией.
Здесь в заточении жила бывшая фаворитка умершего короля графиня Анна Констанция фон Коссель (урожденная фон Брокдорф). Некогда она имела сомнительное удовольствие приглянуться королю. Август II, за большую физическую силу прозванный Сильным, кроме большой физической силы обладал невероятным женолюбием. Число его фавориток неизвестно, но вот внебрачных детей, говорят, у польско-саксонско-литовского монарха было ровно 365.
Король любил погулять, причем страшно гордился тем, что мог перепить всех своих собутыльников. Среди последних был некий барон Адольф фон Гойм. И однажды на очередной пирушке, когда все уже изрядно набрались, Гойм начал вдруг хвастать красотой своей жены. Ни дать ни взять – герой известной русской былины. Правда, закончилось все не по-былинному. Август велел доставить во дворец красавицу, чтобы, так сказать, лично убедиться в правоте болтливого барона. Тому ничего не оставалось, кроме как послать за женой – Анной Констанцией фон Гойм, урожденной фон Брокдорф. Анна в это время изнывала от скуки в родовом замке. В королевский дворец она отправилась с радостью. Случилось это в 1704 году.
Не вдаваясь в детали, сами по себе весьма живописные, скажем, что вскоре Анна Констанция фон Гойм получила официальный развод, письменное обязательство от короля, что и он тоже разведется, и обрела новый титул – графини фон Коссель.
Король думал, что обзавелся очередной любовницей. А вот она была уверена, что уже стала королевой Саксонии и Польши. И держала себя соответственно – не просто женой, но соправительницей. И родила Августу трех детей, двух дочек и одного сына. Спустя еще четыре года, как водится, у короля появилась новая фаворитка – польская красавица и тоже графиня Мария фон Денгоф. А возмутившаяся этим Коссель оказалась в заключении: сначала в замке Пильнец, откуда она пыталась бежать в Пруссию, а затем в крепости Штольпен.
И вот теперь, в связи со смертью венценосного любовника, курьер должен был сообщить ей, что отныне она свободна и может отправляться куда угодно – в Варшаву, ко двору, в собственное имение недалеко от Кракова или на родину – в Данию.
Геннике, поднявшись в покои графини, застал странную картину: уже состарившаяся, но все еще красивая Анна Констанция в скромной, непривычной для придворного глаза одежде, с покрытой головой, в окружении столь же скромно и непривычно одетых пожилых бородачей читает книгу на непонятном языке и на столь же непонятном языке обсуждает прочитанное со своими гостями…
Не будем томить читателя: непонятный язык был еврейским, гости графини – хасидские раввины. Сама она, как тут же сообщили придворному вестнику, давно уже приняла иудаизм. Жизнь вне стен крепости ее не интересует, новые лица – тоже. Поэтому не угодно ли гонцу удалиться и сообщить пославшим его, чтобы ее оставили в покое? Свобода? Но она и так свободна – в этих стенах, ставших для нее родными.
Графиня Коссель
