Термин «экстремизм» восходит к латинскому extremus, что у римлян означало выходящую за пределы меры степень выражения чего-либо: взглядов, поведения и т. д. Отсюда (к примеру) - экстремальная ситуация. Существенными признаками политического экстремизма являются: максимализм, отрицание любых компромиссов, стремление утвердить желаемое во что бы то ни стало, не считаясь ни с кем инис чем. Выражается он в агрессивности, склонности видеть в насилии единственный способ решения любых общественных проблем. То есть это не просто крайняя степень выражения, как его определяют словари и энциклопедии, в частности, Википедия. Экстремизм - это деяние, продиктованное желанием решить проблему насилием, игнорируя все иные имеющиеся в наличии средства. Это - принципиально. Было бы в высшей степени ошибочным отнести к экстремизму деяние, пусть и самое крайнее, вызванное необходимостью, т. е. когда все иные способы решения проблемы исчерпаны. Поэтому гражданское неповиновение и партизанскую войну, хотя это и «крайние средства», вопреки утверждениям Википедии, отнести к экстремизму никак нельзя. Это было бы неверно юридически и безнравственно в моральном отношении. Римляне это прекрасно понимали, введя понятие ultima verba. Да и сама Википедия в сущности признает это, когда отмечает, что росту экстремизма способствует «тоталитарный политический режим с подавлением властями оппозиции, преследованием инакомыслия». «В таких ситуациях, - справедливо заключает она, - крайние меры могут стать единственной возможностью, повлиять на ситуацию». И называет такие крайние меры «вынужденным экстремизмом». Но если подобные «крайние меры» провоцирует сама государственная власть своей политикой, если они, эти «крайние меры», являются «единственной возможностью изменить ситуацию», то какой же это экстремизм? А если экстремизм, то не экстремизм ли самой государственной власти, культивирующей язык насилия как единственное средство общения с оппонентами? Лишая оппонентов возможности законного участия в политическом процессе, не посягает ли власть тем самым на общественную безопасность, т. е. не носят ли ее действия в данном случае экстремистский характер? Именно так ставит и решает вопрос Всеобщая декларация прав человека, считая вполне допустимым восстание, т. е. «крайнюю меру», как «последнее средство против тирании и угнетения». Экстремизм не может быть вынужденным, «вынужденный экстремизм» - это оксюморон.
Российский закон «О противодействии экстремистской деятельности» рассматривает как деяние, подлежащее его юрисдикции, «публичное заведомо ложное обвинение лица, занимающего государственную должность Российской Федерации, в совершении им в период исполнения своих должностных обязанностей деяний, указанных в настоящей статье и являющихся преступлением». Отложим «заведомо ложное» в сторону -ложность или истинность обвинения устанавливает суд, и без услужливой подсказки законодателя. Симптоматично другое: чем вызвана эта норма, ставящая «лицо, занимающее государственную должность», в особое положение? Разве конституция РФ не декретирует равенства перед законом?
Понятно для любого грамотного человека, какую нагрузку, - юридическую и психологическую, - несет в себе эта норма. Вначале, искажая международное право, исключают из состава преступления «насильственное удержание власти». Затем, видимо, посчитав, что и этого недостаточно, грозят уголовным преследованием тем, кто осмелится предъявить власти подобное обвинение.
Как экстремизм российский закон, в частности, квалифицирует:
а) воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав или участия в референдуме, соединенное с насилием или угрозой насилия;
б) воспрепятствование законной деятельности государственных органов, избирательных комиссий, общественных и религиозных объединений или иных организаций, сопряженное с насилием или угрозой насилия.
Я утверждаю и готов поддерживать свое утверждение в любом независимом суде: «абсолютное требование» Д.А. Медведева содержит все означенные выше признаки состава преступления. Оно воспрепятствует осуществлению гражданами их избирательных прав. Оно воспрепятствует деятельности государственных органов, избирательных комиссий, общественных объединений и иных организаций. В своей совокупности это дает все основания квалифицировать его как деяние экстремистского характера, направленное на насильственное удержание политической власти.
2011 г.
Я уже говорил, что российский закон о выборах президента разработан таким образом, что блокирует все демократические средства политической состязательности. Его нормы превращают выборы в фарс, в некое подобие спортивной тренировки, где конкуренту отведена роль не равноправного соперника, а спарринг-партнера. Тем самым кандидаты оппозиции из реальных претендентов на власть превращаются в «административный ресурс» действующей власти. Думский избирательный закон - такого же достоинства.
