— Шутишь? Единственное, что меня двигало, — ты. Хотелось доказать
тебе, что старый буч вроде меня может посоревноваться с тобой.
Я запнулся. Она понятия не имела, насколько тонкой была соломинка, за которую она держалась всю смену. А потом я залился краской, понимая, что даже сейчас она поддерживает меня.
— Ты молодец, парень, — пихнула она меня в плечо. — Боже, ты видел
уши этих ребят?
Мы докуривали в тишине. Вполне возможно, даже наши мысли
совпадали.
**
Первый день на новой работе был непрост. Новички на заводах
приживались не сразу. Да и зачем заводить дружбу с тем, кто не
справится с нормой выработки и не вернется завтра?
Многим не удавалось проработать девяносто дней, чтобы вступить в
профсоюз. Их увольняли на восемьдесят девятый.
Меня взяли в переплетный цех. Помогли навыки наборщика. В первый
день я быстро выполнил норму машины для нарезки и упаковки. Во
второй день я поубавил пыл. Буду работать слишком быстро —
бригадир повысит норму.
За мной наблюдали все, кому не лень. Это было понятно. В первый
день я намеренно ни на минуту не снимал солнечных очков. Не снимал
джинсовую куртку, застегнутую на все пуговицы.
Заводик был небольшим, но с профсоюзом. Я оказался единственным
он-она. На крупном заводе нас оказалось бы несколько, и мы смогли
бы собрать спортивную команду по бейсболу или боулингу.
Тогда я бы обвязывал грудь эластичным бинтом, вышагивал бы в белой
футболке без куртки и нашел бы себе место в крошечной социальной
группе, вписавшись в заводскую жизнь.
Но даже без бучей на заводе было кое-что хорошее. В обеденный
перерыв я купил газировку в автомате и уселся на рельсы со своим
сэндвичем. Мюриель, пожилая индианка, предложила мне половинку
яблока. Я принял подарок и поблагодарил ее. Каждое утро после этого
Мюриель угощала меня кофе из ее термоса. Все внимательно
наблюдали.
Я полюбил утренние минуты, мое время до заводского гудка. Только
тикание часов напоминало, что скоро придется встать к конвейеру.
Каждый выползал из кровати пораньше, чтобы оказаться здесь за
пятнадцать минут до начала смены. Мы пили кофе и завтракали, болтали и смеялись.
Мы разговаривали и за работой. Платили за наши руки, голова была на
свободе. Это злило надсмотрщиков. Если мы забывались и хохотали, бригадир бил по верстаку здоровенной трубой: «Не отвлекайтесь!».
Мы опускали глаза и старались сдержать смех. Мы сердились. Думаю, бригадир чувствовал наши злобные взгляды. Грубость была его
рабочим инструментом.
У нас были разные жизни. Мы родились в разных местах. Наши семьи
были разными: религия, история и даже национальность.
Половина женщин на конвейере были из лиги ирокезов, в которую
входят шесть индейских наций. Большинство оказались из мохоки
(народ кремня) и сенека (народ великого холма). Нас сближала
тяжелая работа.
Мы беспокоились друг о друге, вовремя задавали вопросы о домашних
делах и здоровье. Говорили о культурных различиях, любимой еде, неловких моментах.
Бригадиры старались расшатать каждую крепко сбитую группу
работников. Делалось это по-разному: пускали сплетню, открыто
врали, подозревали непристойности, грубо шутили. Нас было не
разлить водой. Конвейер спаял нашу группу воедино.
За несколько недель я стал своим. Со мной шутили, меня забрасывали
вопросами. Отличия заметили, но схожесть оказалась важнее. Мы
работали, разговаривали, слушали.
И пели.
**
С утренним гудком в нас просыпалось уныние. Мы ползли в очередь к
заводским воротам. Размещались на конвейеру друг за другом, рядом.
Первые минуты проходили в вязкой тишине. Потом одна из индианок
запевала. Эти песни стоили того, чтобы их петь и слышать! Радостные
песни. Я чувствовал радость, даже не зная точных слов.
Я внимательно слушал, стараясь понять, о чем пели. Иногда после
песни кто-нибудь объяснял, о чем она, для какого времени года или к
какому празднику.
Я очень полюбил одну такую песню. Вечерами ловил себя на том, что
насвистываю ее мотив. Однажды неожиданно стал подпевать на
работе. Женщины сделали вид, что ничего не произошло, но их лица
потеплели, и они чуть повысили голос, чтобы я пел во всю силу.
Я очень ждал утренних песен. Некоторые не-индианки тоже пели. Это
были чудесные моменты.
**
Мюриель пригласила меня на воскресную вечеринку.
Получить от нее приглашение было очень приятно. Я согласился.
Там оказались мои коллеги, белые и цветные. Наша дружба стала нам
очень дорога, и будних дней не хватало, чтобы наговориться. Я
приходил каждое воскресенье и подсел на жареный хлеб с кукурузной
похлебкой.
Пару раз меня вытаскивали танцевать в круг. Хотя в моем сердце
всегда был жар, он никогда не доходил до пяток. Танцевать было
странно. Я — стоун-буч, и я хорошо понимал, как это выглядит.
Я познакомился с Ивонн, дочерью Мюриель, и страшно влюбился. Она
работала на заводе в офисе. Все знали, что она встречается с
главарем местной банды. Но мы все равно поглядывали друг на друга
на воскресных встречах.
Для меня все было ясно. Сходиться с Ивонн ближе не стоит, даже если
мы нравимся друг другу.
Старые бучи рассказывали разные истории. Парни подбивали какую-
нибудь девушку переспать с он-она и потом разболтать об этом. Буч