они получат, будет металл. Я найду тебе новое кольцо, и вся моя любовь
будет в нем. Ты никогда не потеряешь ее. Понимаешь, Джесс?
Я кивнул и уткнулся лицом ей в шею.
— Ду-ба-ду, — пел нам весь бар, и мы покачивались под эту музыку.
Это был самый сладкий момент моей жизни.
Глава 13
После Стоунвола копы как с цепей сорвались. Записывали номера
машин, фотографировали посетителей баров. Мы пользовались их
радиоволнами, чтобы узнать о рейде и успеть предупредить друзей.
Поговаривали про женские и ЛГБТ-освободительные движениях в
университетах, но доступ к ним был закрыт. Только Тереза могла
посещать их еженедельные встречи. Для остальных нас институтские
движения были чужим, незнакомым мир.
Все менялось со скоростью света. Я подумал: а вдруг это и есть
революция?
**
Вернувшись с работы, я застал Терезу на кухне в ярости. На встрече
лесбиянок новой университетской группы ее высмеивали. Говорили, что
Терезе промывают мозги ее друзья-бучи.
— Как так зла! — Тереза двинула по столу. — Они уверены, что бучи —
такие же шовинисты, как и белые мужчины.
Я понимал, чем плох мужской шовинизм, но не мог понять, при чем тут
бучи.
— Они же знают, что нам приходится нелегко?
— Им все равно, милый. Они считают, что мы не хотим равенства.
— Может быть, привести на ваши собрания Джен, Грант и Эд, чтобы все
объяснить?
Тереза положила руку на мое плечо.
— Не поможет, милый. Они злятся на бучей.
— За что?
Она помолчала.
— Наверное, потому что общество делится на мужчин и женщин. На два
лагеря. Женщины, похожие на мужчин, попадают во вражеский
освободительному движению женщин лагерь. А женщины, которые
выглядят, как я, спят с врагом. Мы слишком женственные, по их мнению.
— Мы слишком мужественные и вы слишком женственные. Значит, надо
держаться одобренной ими степени женственности?
Тереза похлопала меня по руке.
— Мир меняется на глазах.
— Угу, — сказал я. — И скоро поменяется обратно.
— Мир никогда не меняется обратно, — вздохнула Тереза. — Он
меняется только в одну сторону.
Я стукнул по столу.
— Пускай катятся. Обойдемся и без них!
Тереза нахмурилась и потянула меня за волосы.
— Мне выгодно освободительное движение, Джесс. И тебе тоже.
Помнишь, как на заводе мужчины не пускали бучей на профсоюзные
собрания?
Я кивнул.
— И?
Она улыбнулась.
— Грант говорила: к черту профсоюз. Ты знал, что профсоюз нужен, что
он полезен. Ошибкой было держать вас в стороне. Тебе хотелось ввести
бучей в состав профсоюза, помнишь?
Тереза обняла меня и поцеловала в макушку. Она дала мне подумать
над ее словами. Она никогда не затыкала мне рот.
Мне было страшно, так что я встал и начал готовить ужин. Тереза села и
посмотрела в окно.
**
Мне очень хотелось в тот день знать, что нам не стоит ехать в Рочестер.
Тогда меня бы не загребли. Хотя зачем думать о несбыточном?
Я лежу на полу в тюремной камере в чужом городе. Мое лицо прижато к
холодному бетону. Возможно, я на волосок от смерти, потому что мир
кажется очень далеким. Две соломинки держат меня на этом свете —
физическое ощущение холодного бетона и звуки песни Битлз из далекой
радиоточки: «Да, да, да, она любит тебя».
Я вырубаюсь и снова прихожу в себя. Вспоминаю, как Тереза
остановила меня на парковке у полицейского участка и положила мне
руки на плечи. Закусывала губу и трогала пальцем кровавые пятна на
рубашке. «Мне никогда не вывести этих пятен». Подтекст застревает в
голове куда крепче конкретных слов.
По дороге домой она держала мою голову на коленях. Кончики пальцев
летали по моим волосам, пока она вела машину другой рукой. Если
приходилось притормаживать, она нежно держала меня за голову.
Я оказался дома. Тереза в соседней комнате. Я забираюсь в теплую
ванну с пеной. Среди мыльных пузырей остается только моя голова. Я
окружен спокойствием, но внутри — паника. Каждый раз, когда я вроде
бы побеждаю ее, она снова возвращается. Страх душит меня. Мне
нужна Тереза, но я не могу ее позвать. Горло сжимается и подводит
меня.
Зубы ноют. Я дотрагиваюсь до одного из них языком, он вываливается и
падает в ладонь. На моей ладони в лужице крови лежит как будто кусок
жевательной резинки. Я вылезаю из ванны, вода смыкается за мной. Я
скольжу по плиточному полу и успеваю к унитазу. Меня тошнит.
В зеркало страшно смотреть. Кровь, синяки, ссадины. Я полощу рот
зубной пастой и водой. Ноги дрожат.
Тереза приготовила чистое нижнее белье. Я вытираюсь и надеваю
свежие боксеры.
Я натягиваю футболку, Тереза заглядывает в дверь.
— Я только на минуточку, за пластырем, — оправдывается она.
Лицо Терезы в момент моего ареста. Боль в ее глазах. Бессилие. Та же
боль, что каждый день со мной.
Я возвращаюсь: Тереза зашла в ванную комнату за пластырем. Бережно
осматривает меня. Ее мокрые и красные глаза. Мои — сухие и жгучие.
Дыхание затрудненное, как будто я дышу не воздухом, а медом. Тереза
трогает мое лицо, поворачивает мою голову, изучает ссадины и синяки.
Слов нет. Если бы я и нашел подходящие, их невозможно произнести.
Но слов все равно нет. Я наблюдаю за сменой эмоций на лице Терезы.
Их носит, как песок ветром. Слов нет и у нее. Как звучал бы ее голос в
передавленном воздухе?