Солнце стояло в зените, а я сидел между помидорами и патиссонами.
Огород был той жизнью Терезы, куда допуска мне не было. Я подумал, что этот квадратный клочок земли — почтовый штемпель, воспоминание
Терезы о родных краях. Почему я не видел, как Тереза сажала помидоры
весной? Сейчас уже и не вспомнить.
Каждый овощ имеет верное время для посадки. Сколько времени он
проводит под землей, пока не наберется сил! Я думал о том, как много
мелочей неподконтрольны садовнику: от погоды до вредителей.
Звук шагов Терезы. Я услышал их и почувствовал панику. Уже вторая
половина дня.
Я вспомнил, как находил ее в огородике ранним летом, вспотевшую и
раскрасневшуюся под солнцем. Я укладывал ее на траву, ложился сам и
целовал, пока она не зарычит от удовольствия.
— Джесс? — голос Терезы ворвался в мои мысли. — Чего сидишь на
огороде?
Я вздохнул.
— Думаю.
— Ходил в химчистку? В магазин? — спросила она.
Я покачал головой.
— С утра сидишь?
Я кивнул.
— Вот черт, Джесс, — пробормотала Тереза, удаляясь. — Мне бы не
помешала помощь по дому.
**
Мы с Эд сидели в баре, наблюдая за кучкой парней.
— На что это похоже, Эд? — настаивал я.
Она пожала плечами.
— Ничего особенного. Пока не очень заметно.
Ее голос стал ниже. На подбородке появились тонкие волоски.
— Тебя принимают за мужчину?
Эд покачала головой.
— Похоже, меня теперь не принимают ни за мужчину, ни за женщину.
Люди видят нечто среднее. Ощущеньице так себе. Хочется, чтобы это
поскорее прошло. И я стала просто мужчиной.
— Но Эд, нас всегда принимали за полу-мужчин, полу-женщин.
— Ну да. А теперь они не знают точно, кто я, и это сводит их с ума. Я
говорю, Джесс, если не будет изменений, я больше не выдержу. Я
удвоила дозу гормонов, чтобы ускорить перемены.
Я положил руку ей на плечо. Двое мужчин тут же обернулись и
посмотрели в нашу сторону. Я убрал руку.
— Что думает Дарлин?
Эд медленно повернулась ко мне. Глубина ее печали напугала меня.
— Мы не говорим об этом, — сказала Эд.
Я грустно покачал головой:
— Как же так? Как не говорить о таких важных вещах? Хотя погоди, о
чем это я? Мы с Терезой тоже не говорим.
Мы с Эд помолчали, вцепившись каждый в свою бутылку с пивом. Мне
было чуть легче с ней рядом, но бар начали наводнять мужчины. Пора
уходить.
— Знаешь, что самое неприятное? — сказал я, собираясь выходить. —
Не то, что мы не говорим. Что я понятия не имею, что хотел бы сказать.
**
Когда я вернулся домой, Тереза уже спала. Я прильнул к ее телу.
— Тереза, — прошептал я. — Я столько всего хочу сказать тебе. Не
знаю, с чего начать.
Она вздохнула во сне.
— Меня в любой момент могут избить до смерти, при этом моя жизнь как
будто не имеет значения. Иногда ты целуешь меня на прощание, а я
злюсь, потому что ты уверена, что я точно вернусь. А я прощаюсь
каждый день будто насовсем.
Я закусил губу.
— Мне кажется, я ничего не значу. Когда ты любишь меня, всё наоборот.
Но я боюсь потерять тебя. Что будет, если ты уйдешь?
Я плакал, но плакал тихо, чтобы не разбудить ее.
— Прости за глупости и мудацкое поведение. Я так люблю тебя. Может
быть, слишком сильно люблю. Пожалуйста, не уходи от меня, милая. Я
не переживу.
Тереза проснулась и повернулась ко мне. Я вытер слезы. Она потрогала
мое лицо рукой.
— Джесс? Плачешь? — спросила она хриплым со сна голосом.
— Нет, милая, — я погладил ее по волосам и поцеловал в щеку. —
Засыпай.
**
Я пересаживал хлорофитум на кухне. Тереза стояла в дверях.
— Возьми большой горшок под раковиной, — посоветовала она.
Я покачал головой.
— Лучше растет, когда корням тесно. Чем неудобнее, тем эффективнее.
Тереза подошла и обняла меня.
— Похож на тебя, правда?
Я молчал. Тереза посмотрела мне в глаза. Я смотрел в пол.
— Что случилось, милый?
Я пожал плечами.
— Я бесчувственный. Иногда ты спрашиваешь, как я себя чувствую, а я
не знаю, что ответить. Может, я никак себя не чувствую.
Тереза помолчала. Она положила голову мне на плечо и прижалась ко
мне.
— Садись, милый, — сказала она тихо.
Она подвинула свой стул ближе.
— Конечно, у тебя есть чувства, дорогой. Ты лучше других чувствуешь
чужие волнения.
Взяла меня за руку.
— В твоем сердце столько всего, что иногда я боюсь: вдруг оно
разорвется? В нем же нет подушки безопасности. Ты чувствуешь гнев.
Ты чувствуешь ярость. Иногда — унижение. Это чуть ли не самое
трудное для того, кто умеет так тонко чувствовать. Я думаю, эти чувства
всплывают чаще других.
Мне было трудно слушать. Стало жарко, закружилась голова. Тереза
обняла и поцеловала в щеку:
— Тише, любимый.
Я оттолкнул ее.
— Может у меня нет обычных чувств. Какие бывают у обычных людей.
То, как я рос, должно повлиять на мою внутреннюю жизнь. Может, я
правда хлорофитум: эмоции скрючены, и я расту лучше.
Тереза улыбалась, слушая меня.
— Возможно, поэтому ты так мягок к чужим чувствам. Иногда ты видишь
людей насквозь. Иногда ты видишь меня насквозь.
Я вздохнул:
— От чувств столько проблем.
Тереза улыбалась.
— Ты относишься к чужим чувствам с большим вниманием, чем к своим.
К своим тебе трудно относиться так же внимательно, это больно. Только
не оставляй меня одну.
Я нахмурился:
— В каком смысле?
— В таком, — сказала Тереза, — что у меня тоже есть чувства насчет