Ехали на красный. Газанули и переехали его. Смеялись.
Ее слова высыпались по частям, перемежаясь с всхлипами.
Она упала на колени.
— О боже, — приговаривала она. — О боже!
Пожилой мужчина остановился:
— Вы в порядке?
— О боже! — она причитала громче.
— Что с вами? — он перепугался всерьез. — Что случилось?
Она раскачивалась из стороны в сторону.
— О боже, — повторила она. — Они смеялись.
Он дотронулся до ее плеча.
— Да бросьте убиваться, — сказал он. — Подумаешь, бомж.
**
Вечером прохладнее не стало: то ли тридцать пять, то ли тридцать семь
градусов.
Я переоделся в спортивную форму и отправился в тренажерный зал.
По вечерам я редко бывал в зале. Мне не нравилось делить его с толпой
офисных работников. Но в жаркий вечер я был в меньшинстве. Прошел
все тренажеры. Мое тело пришло в полную готовность. Его как будто
отлили из стали. В одиннадцать меня выставили, хотя я был готов
продолжать.
Я возвращался легким шагом, чувствуя себя по меньшей мере пантерой.
На перекрестке Авеню А и Четвертой стрит увидел толпу, мигалки
машин, вскрики. Улица скользила и сверкала. Дождя не было уже с
месяц. Я замедлил шаг.
Пожар было лучше слышно, чем видно. Огонь прыгал из окон дома, захватывая пол-неба. Искры летели, как при извержении вулкана, приземляясь на соседние крыши. Мои желтые занавески метались в
разбитых стеклах. На квартиру как будто налетела гроза. По занавескам
ползли огоньки, и вот желтый цвет исчез вовсе. Они растаяли, как
сахарная вата на языке.
Обручальное кольцо Терезы! Я подумал, успею ли добраться до
квартиры и спасти его. Я представил, как лопнул фарфоровый котенок
Милли. Расплавилась янтарная ваза на подоконнике. Огонь облизал по
очереди каждый нарцисс, а потом объял их таким оранжевым пламенем, о котором они могли только мечтать. Томик Дюбуа Эдвин раскрывался в
огне и отдавал по одной странице, пока не осталась единственная: та, где Эд оставила надпись.
Почему жильцов не предупредили по секрету, что дом собираются
поджечь из-за страховки? Все знали, что его долго и безуспешно
пытаются продать. Многие дома в нашем районе сожгли. Почему нам не
оставили анонимные записки, чтобы мы успели спасти дорогие нам
вещи? Нас ведь загодя информировали о повышении платы за квартиру.
Кошелек! Он остался дома. Там вся зарплата. А еще — единственная
фотография Терезы. Потеряно всё, кроме куртки Рокко. Я отнес ее в
починку из-за сломанной молнии.
— Бабуля! Бабуля! — женщина кричала на испанском, вырываясь из рук
семьи. Ее держали. Она хотела броситься в огонь.
— Что с ней? — спросил я управляющего.
Он посмотрел на верхние этажи.
— Бабушка.
Я поежился. Старушка с шестого, которая не выходила на улицу, потому
что тяжело было спускаться по лестнице? Она просила иногда принести
ей из магазина еды. Говорила только по-испански, показывала упаковки, чтобы я принес нужное.
— Миссис Родригес? — спросил я с сомнением.
Он кивнул. Родственница старушки услышала свою фамилию и
посмотрела на меня. Она замолчала. Наши глаза встретились. Она
снова принялась плакать. Ее увели.
Я отвернулся к огню, сжиравшему один этаж за другим. Куда делись
слезы? Почему я не могу заплакать, когда нужно? Я знал, что со
временем я сумею. Почему не сейчас?
Когда почувствую запах лилий. Когда заиграет виолончель.
Небо наконец стемнело. Я сидел у своего погоревшего дома. Вокруг
летел пепел. Пожарные наконец добрались и поливали дом водой. Я
сидел недвижно и не знал, куда отправиться теперь.
**
Нужно было начинать всё сначала. Я сел на скамейку парка на
Вашингтон-сквер и пересчитал вещи. Спортивные штаны, футболка и
двадцать долларов в кармане. Все остальные сбережения остались в
сгоревшей квартире. Снова нужно искать работу. Снова спать в
кинотеатре.
У меня не было сил. У меня не было выбора.
Я никак не мог примириться с потерей. Купил хот-дог и газировку за один
доллар и ходил по дорожкам парка, надеясь найти решение. Я наткнулся
на паренька в цилиндре, жонглирующего факелами. Вокруг него
собрались зеваки. Меня всякий раз восхищали уличные сценки. Я
полюбил Нью-Йорк, пусть он и обращался со мной не лучшим образом.
— Что за идиотство: жонглировать? — Одна женщина спросила другую.
— Кому такое может нравиться?
Они покачали головами и пошли дальше. Мне стало невероятно грустно.
А ведь только что я радовался. Как здорово уметь развлечься, даже если
никого нет рядом.
Мужчина рядом со значением кивнул. Меня смутил его внимательный
взгляд. Он как будто видел мои мысли. Хотелось отвернуться. Что-то
заставило меня остановиться. Его собственные мысли тоже были
написаны на его лбу. Похоже, мы думали об одном и том же.
Он поднял бровь. Я пожал плечами.
— Циники, — улыбнулся я.
Он покачал головой и прожестикулировал в ответ. Глухой. По моему
выражению лица он увидел, что я понимаю.
Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся. Больше делать было нечего. Я
посмотрел на свои руки. Они тоже были глухими. Снова у меня не было
слов, снова я не мог передать другому человеку того, о чем думаю.
Я бессильно пожал плечами. Он поднял палец. Что он имеет в виду? Он
показал, чтобы я подождал.
Он поискал глазами что-то на траве, но ничего не нашел. Тогда взял