невидимый шар тремя пальцами. Что он имеет в виду? Он размахнулся
и сделал вид, что бросает шар вперед. Боулинг!
Я с радостью кивнул. Он взял второй невидимый шар с ветки за моим
плечом. Поместил на правую ступню. Поискал третий и нашел его.
Теперь один шар был в руке, другой балансировал на кончике ноги. Он
нагнулся за третьим, удерживая первые два.
Я затаил дыхание. Он принялся жонглировать. Я почти видел в воздухе
эти толстенькие шары для боулинга. Почти ощущал, сколько силы
требуется, чтобы подбрасывать их. Он проводил шары под коленями, ловил за спиной, катал по плечам. Один за другим он подбросил все три
шара высоко в воздух. Они не вернулись. Он уставился в небо с
искренним удивлением. Сделал резкий выпад и поймал один правой
рукой, второй — левой, третий — носком ботинка. Изображая боль от
придавившего пальцы шара, попрыгал к дереву, выглянул из-за него и
подмигнул.
Было таким облегчением смеяться, несмотря на беды. Мы смеялись
вместе: долго, с удовольствием, до слез. Я чувствовал, как меня
покидают самые вязкие, тяжелые эмоции.
К нам подошли двое мужчин. Он улыбнулся и помахал. Они
приветственно подняли руки. Он указал на меня. Мы пожали руки.
Перед тем, как уйти, он бережно дотронулся до слезы на моей щеке и
приложил ее к своим глазам. Развернулся и ушел.
Глава 22
Пожар не оставил вариантов. Я не мог просто сдаться. Это было бы
опаснее для моей жизни, чем борьба за выживание.
Машинописным бюро до осени новые сотрудники не требовались, и я
хватался за все подряд.
К сентябрю подписал договор и въехал в квартиру на Канал-стрит. Она
оказалась просторна, но грязновата. У меня не было сил ее отдраивать
или денег — меблировать, и я просто поселился. Подумал, что
наверстаю. Купил надувной матрас, одеяло и подушку. То, без чего не
обойтись. Мне нужно было спокойное место, чтобы выспаться.
Вечером я выглянул в окно у пожарной лестницы. Несколько чахлых
деревьев выстроились по линейке. В городе всякий клочок зелени зовут
парком. Пробки в направлении Бруклина рассосались. Мексиканские
напевы летели по ветру. Три девочки сидели на пожарной лестнице
напротив, расчесывая друг другу волосы и напевая что-то азиатское.
Кто-то в доме ругался. Женский голос, мужской голос, звук удара. Я
сжался. Тишина. Из открытого окна соседской квартиры слышен стрекот
швейной машинки.
Вечерние огни смягчали надвигавшуюся ночь. Если звезды по-прежнему
и светят, мне отсюда ничего об этом не известно.
**
Я встретил соседку-швею только через несколько недель. Я открывал
свою дверь, она закрывала свою. Я бросил приветствие. Она не
ответила.
Я вздрогнул, когда рассмотрел ее лицо. Синяки всех цветов радуги: желтый, красный, синий… Волосы выкрашены в дикий красный цвет.
Мир ее не баловал. Я заметил кадык, широкие ладони, то, как она
отвернулась, когда я заговорил.
Каждый день такие, как я, ходили по улицам города. Нас было столько, что мы легко основали бы собственный город. Мы обменивались
быстрыми взглядами, не привлекая внимание прохожих. Нам и по
одиночке доставалось, зачем усугублять? Мест, где мы могли бы открыто
общаться и чувствовать себя в безопасности, не существовало.
Теперь я знал, что рядом со мной живет человек, выпадающий из
стандартного мира. Как и я.
Мы не были знакомы.
Я отмечал звуки и запахи, рвущиеся в подъезд из соседней квартиры.
Она постоянно шила, слушала Майлза Дэвиса, готовила что-то
сногсшибательное.
**
В субботу вечером она прислонила два пакета овощей к двери, возясь с
замком на двери подъезда. Я достал свой ключ.
— Позвольте, я открою.
Она ничего не сказала. Дождалась, пока я открою, и поскакала вверх по
лестнице.
— Помочь вам с сумками? — предложил я.
— Считаете, я не справляюсь? — рявкнула она.
Я остановился.
— Там, откуда я родом, принято предлагать помощь. Это просто знак
уважения.
Она шла наверх.
— Там, откуда я родом, — крикнула она, — слабых женщин никто не
любит!
И хлопнула дверью.
Я поднимался к себе, кипя от обиды.
**
Целый день я придумывал, как бы познакомиться с ней. Вышел на
лестничную площадку и слушал мотаунский ритм-энд-блюз, играющий
на полной громкости. Наконец набрался храбрости и постучал. Дверь
приоткрылась на длину дверной цепочки.
Я заговорил первым.
— Простите, что беспокою, — сказал я, — но у нас как-то не очень
заладилось. Вы зря думаете, что я мужчина. Я женщина.
Она вздохнула и сняла цепочку.
— Слушайте, — дверь открылась чуть шире. — Я не знаю, зачем вы
затеваете психологические беседы в коридоре. У меня гости. Вы
отвлекаете от разговора.
Я слышал, что в комнате шепчутся другие дрэг-квин.
— Кто это, Руфь? Симпатичный. Пусть заходит!
— Таня, прекрати, — Руфь яростно обернулась к подруге. Я знал, что на
меня смотрят из комнаты.
Руфь явно была не в настроении.
— Я не хочу хамить, — сказала она мне, — но это моя квартира. Хватит
докучать.
Я положил руку на косяк двери.
— Мне нужно поговорить.
Она уставилась на мою руку. Я убрал ее.
— А мне не нужно с вами говорить. Извините, — она закрыла дверь.
Пришлось подчиниться.
**
Меня колотило, несмотря на теплый плед. Но уходить с пожарной
лестницы не хотелось.
День заканчивался. Для конца октября было необычно тепло.