ночам, если даже окон нет? Ты выйдешь утром и узнаешь, что
взорвалась ядерная бомба.
Джим засмеялся.
— Сходи и посмотри, не взорвалась ли твоя бомба.
Но тут же Джим посерьезнел и вздохнул.
— Я знаю, о чем ты толкуешь. Однажды я шел с работы домой в снегу
по колено. Я и не знал, что снег пошел. Мир вертится, а меня в нем нет.
— Мы на гребаной подлодке, — рявкнул Билл.
— Знаешь что? — сказал Джим. — Я не понимаю, где сегодня переходит
в завтра. Я собираюсь на работу вечером, и моя подружка говорит: «До
завтра!», хотя для меня это будет всё еще сегодня.
Я кивнул.
— Я тоже в пропасти между сегодня и вчера.
— Ого, — сказал Билл. — Как поэтично, черт тебя дери. Можно украсть
цитату?
Мы засмеялись.
— А еще с этими сменами такая беда, — сказал я, — мир вертится по
правилам жаворонков. Я выхожу с работы, а в столовой подают
завтраки. Зачем яичница с беконом после рабочего дня? Подавайте мне
стейк и картошку. Нормальный ужин.
— Ага, — поддакнул Джим. — И кино посмотреть.
— И потанцевать с моей старухой, — сказал Билл. — Но клуб уже
закрыт. Или еще закрыт.
— Включаю телек, — продолжил я. — Мыльные оперы и дебильные ток-
шоу вгоняют в депрессию.
— Эй, парень, — сказал Билл. — Пошли с нами в зал. Мы ходим после
работы. Бассейн, сауна. Добудем тебе проходку.
Звучало божественно, но пришлось отклонить предложение.
— Ни плавок, ни полотенца. В другой раз, наверное.
Джим отрезал:
— Ерунда. Полотенца выдают. Можешь плавать без трусов, им все
равно.
Я покачал головой.
— Стыдно признаться, но у меня трусы с Флинстоунами.
Ребята засмеялись.
— Спасибо за приглашение! В другой раз будет здорово.
Билл пожал плечами.
— Смотри сам.
**
Тем летом я составил список неотложных дел: выбрать тренажерный
зал, разузнать о моей профсоюзной активистке-тетке… и сделать
фотографию на память. На фоне Стоунвола в честь событий 69-го года.
Я нашел тренажерный зал в Челси. Его посещали геи и некоторые
лесбиянки. Люди были самые разные. Членство стоило недешево, но за
полгода я заработал столько, что мог себе позволить зал по душе.
Теперь информация о тете. Она умерла в Нью-Йорке году в 1929-м.
Стояла у истоков Межнационального профсоюза дамских портных. Отец
так гордился тем, что в Нью-Йорк Таймс был ее некролог. Вырезку
хранили в семейном фотоальбоме. Я помнил. Теперь нужно ее найти.
Я провел в библиотеке две недели. Прочесал весь 1929-й — ничего. Я
почти отчаялся, но все-таки решил заглянуть в 1930-й. «Не больше
получаса, у нас сумасшедший дом», — предупредила работница, выдавая мне катушку.
Заправил пленку в проектор и погрузился в заголовки. Листая, наткнулся
на странную историю. Заголовок гласил: «После смерти хозяева
выяснили, что их слуга был женщиной».
Я задохнулся. Нашел четвертак и напечатал страницу. Внимательно
читал, разбирая каждое слово. Тело слуги нашли в доходном доме. Имя
не значилось. Ни подробностей, ни намеков. Все, что осталось от
личности — заголовок. Я закрыл глаза.
Я не узнаю, кто это и что с ней случилось, но уверен: у нас с ней больше
общего, чем у меня с родителями. Вот еще одна женщина вдобавок к
нам с Рокко. Время отделяет меня от безымянного слуги. Пространство
отделяет меня от Рокко.
Меня знобило. Вся жизнь поместилась в восемь грубых слов. Как можно
описать восемью словами мою жизнь? Я уставился в стену, чувствуя
себя маленьким и пустым.
— Сэр, — прервал мои размышления библиотекарь. — Время вышло.
**
Чтобы приступить к третьему делу, нужно было найти бар Стоунвол. Как
все гудели в 69-м! Я решил попросить прохожих сфотографировать меня
на улице, рядом с баром. Когда я умру, найдут эту фотографию и поймут
меня чуть лучше.
— Простите, вы не знаете, где Стоунвол? — я спросил двух геев на
Шеридан-сквер.
— Был тут, — один из них показал на булочную.
Я устало опустился на скамейку. Бомж копался в мусорке. Знакомый тип.
Длинная цветастая африканская юбка подметает асфальт. Прозрачная
накидка обнимает стан, как индийское сари. Он изящен и исполнен
достоинства. На минутку он поднял голову вверх и обсудил что-то с
воображаемым собеседником. Его гортанные звуки удивительно
благозвучны. Никто на земле не понял бы ни слова. Его руки порхают у
лица, помогая выразить невыразимое, как сумрачные птицы в теплом
воздухе.
Я закрыл глаза. Солнце в зените. Я попробовал вспомнить жизнь в
Буффало. Мое прошлое напоминает сон, возникший в памяти
солнечным днем. Жизнь в Нью-Йорке бурлит вокруг, несясь мимо, как
метропоезд. Я забыл о том, что можно медленно жить.
Тормоза взвизгнули. Закричала женщина. По спине побежали мурашки.
Я побежал на крик. «Звоните в скорую!» — голосила она. «Скорее, боже
мой, скорее!». Но торопиться уже было некуда.
Я опустился на колени у безжизненного тела. Его руки наконец
перестали плясать. Я вытер каплю крови с его губ. Он издал свой
гортанный звук. Кровь побежала изо рта, испачкала щеку, расплылась
лужицей вокруг головы.
Кто-то постучал меня дубинкой по плечу. «Отойди-ка, парень», — велел
коп. Его автозак стоял прямо посередине Седьмой авеню.
Продавец газет спросил:
— Он в юбке?
— А тебе-то что? — спросил коп.
Женщина всхлипывала.
— Они специально наехали, офицер. Четверо: мужчины и женщины.