Ён с нетерпением стал ожидать тех вечеров, чтобы забыться о печалях. Бабушка, которую он нарек особым гортанным «ы», редко разочаровывала его, только изредка, когда из-за погоды ломило суставы и не было сил держаться за руку. В такие дни Анна Андреевна была не в духе и называла любого попавшего под руку ёшкиным котом. Ён, которого все звали Ёсей, часто принимал это на свой счет. При чем здесь одичавшее животное для логического ума ученого было непонятно.
Весна прошла быстро, лето промчалось еще быстрее, а осень тянулась долго, но именно она подарила Ёну те незабываемые вечера у полыхающего костра. Бессмысленные ожидания конца симуляции вытеснялись философскими вечерами с Анной Андреевной. Дружба внесла в их странствие нечто чарующее, когда, прячась под пологом от стучащих капель дождя или кутаясь в большущий пуховой платок от крадущейся осенней сырости, они сидели вдвоем и смотрели на тлеющие головешки. Просто головешки, безо всяких ассоциаций. И неважно, что над ними подшучивали, называя их «закадычными любовниками». Ён был несказанно рад обрести смысл своего пребывания. Ничто не могло разрушить магию уюта и человеческой близости.
В первый понедельник декабря Анна Андреевна, перед тем как отправиться спать, сжала руку Ёна и туманно начала:
– Все мы чего-то ждем. Я вот дождалась ее. Уж как не хотелось, а она пришла. Долго ходила за мной. Я уж и ослепла, и хожу еле-еле, а все не забирала. Приглядывалась, видите ли. А вот сейчас пришла. Пора мне.
Ён, подумав, что речь идет о Кристин, протянул недоуменную «ы» и воззрился на Анну Андреевну. Она же заговорила непривычно тихо:
– Я рада, что еще на ногах. Не сильно вас, молодых, задерживала. И я счастлива, что родила двух крепких сыновей. – Она поднялась и обняла его голову, прижав к груди. – Знаешь, Ён, ты для меня как сын.
У Ёна запершило в горле. Он силился что-то прогудеть, но воздух сделался каким-то комковатым.
– Я прожила не впустую, и эта мысль успокаивает. И ты найди свое призвание, чтобы, когда она явится за тобой, не жалеть о прожитом. Не трать себя на бесполезное ожидание, удели драгоценное время близким.
Ён замычал. В мычанье он не вкладывал какого-то смысла – обычная растерянность. Анна Андреевна поцеловала его в темечко и ушла спать.
Утро было обычным: хмурым и ветреным. Поседевшая трава бескрайних монгольских степей расходилась волнами вдаль до голубого предгорья. Все было как обычно, только Анна Андреевна не проснулась. За ночь он столько придумал для нее вопросов, столько всего хотел рассказать, а она продолжила спать вечным сном. Их задушевные посиделки, их тихие споры, ее жалобы на ревматизм и жизненные истории, – а теперь пусто. Вчера она была Ёну лучшим другом, матерью, которой у него никогда не было, – а сегодня он осиротел.
Равнодушный ветер расчесывал траву, в небе плыл голубой просвет и горы стояли в безмолвии. Все было как обычно. Только без Анны Андреевны.
Но на самом деле она никуда не ушла, никто не забрал ее – отныне ее время течет в нем, она навсегда поселилась в его сердце. И кажется, что это не она, а он заснул, застрял в вечном сне…
Бабушку похоронили в могиле, вырытой лично Ёном. Он никому не доверил это ответственное занятие. Когда ее тело, завернутое в пуховой платок, который некогда согревал их двоих, коснулось дна, он спрыгнул к ней, чтобы с осторожностью укутать ее каменистой почвой. Он прощался с ней душещипательными стонами так жалобно, что с каждым новым стенаньем Виктор заливался слезами пуще прежнего, кулачками растирая раскрасневшиеся глаза. Остальные почти не плакали. Ён будто взвалил на себя общее бремя траура, переживал трагедию один за всех.
Трэй приобнял. Простой жест, который оказался важен для Ёна.
Похороны растерзали каждого. Действовали на автомате, мало общались, но если разговор завязывался, то тема сводилась к воспоминаниям об усопшей.
Трое суток Ён не отходил от холмика и ждал, когда же Чиёко закончит невыносимую пытку. Ждал… Может, пришла пора прекратить и, как завещала Анна Андреевна, начать жить?
Не прошло и недели, а община продолжила путь. Никаких зимовок – только вперед, подальше от Азиатского Союза, в Северную Европу, где, по слухам, худо-бедно соблюдаются права гомо сапиенс.
Северный ветер сменился весенней жарой, начался третий год странствий. Многообразие природы представало как живописными пейзажами, так и выжженными пустошами, тянущимися за горизонт. Держась обрезков дорог, они пересекали вечно-рыжие леса и безбрежные степи с бездонными ямами, словно после бомбардировки метеоритами, – то были земляные провалы от выкачки углеводородов, сжигание которых привело к глобальному потеплению; перебирались через водные преграды и теряли много сил на преодоление взбесившихся рек, сбросивших с себя оковы гидроэлектростанций и дамб; дивились и недостроенным машинам-гигантам по консервации углекислого газа в базальтовых отложениях, и сгнившим кораблям посреди степных песков, и городам-призракам, и карьерам, заполненным ржавой техникой.
