Таким образом, следуя сложившемуся обыкновению, после окончания холодной войны развитые страны участвовали в конфликтах совершенно по своему усмотрению. Босния волновала воображение (хотя в течение нескольких лет за этим не следовало каких-либо действий), в то время как гораздо более серьезная гражданская война в Судане была, в сущности, проигнорирована[417]. События в Гаити привлекали внимание, тогда как катастрофы в Либерии или Алжире[418] – нет. Были предприняты усилия по борьбе с голодом, вызванным гражданской войной в Сомали, однако несколько лет спустя, когда голод сопоставимых масштабов ударил по Конго, такой реакции не было. Беды, которые причинили соотечественникам индонезийцы в Восточном Тиморе, талибы – в Афганистане и Саддам Хусейн – в Ираке, терпели годами, а положившие конец проблемам военно-полицейские интервенции в итоге были спровоцированы в основном случайными, а иногда и вовсе не связанными событиями.
Таким образом, интерес к активным военизированным действиям пробуждается, как правило, в тех случаях, когда развитые страны приходят к выводу, что ситуация каким-то образом затрагивает их проблемы, когда они попадают в ловушку собственной риторики, когда этого требует их внутренняя политика или когда ситуация волнует лично их лидеров. Политические режимы Ирака и Северной Кореи, возможно, и правда достойны презрения и вредоносны для их народов, но интересы развитых государств почти полностью связаны со страхом, что эти страны обзаведутся оружием, которое способно угрожать внешнему миру. Соединенные Штаты оказались втянутыми в трясину конфликта на Гаити в основном в силу внутренних проблем, а также из-за политически неудобного наплыва беженцев, вызванного преимущественно экономическими санкциями в отношении этой страны. Из-за конфликта на Балканах в северном направлении устремился доставляющий проблемы поток беженцев, а разгоравшееся в этом регионе насилие порождало опасения, что оно каким-то образом может перекинуться на соседние страны. Австралийцы направили силы правопорядка в Восточный Тимор в значительной степени потому, что хотели стабильности у своих границ, какими бы средствами она ни была достигнута. Как отмечают Филипп Геншель и Клаус Шлихте, интервенции «в большей степени обусловлены политическими императивами государств, которые их предпринимают, нежели обстоятельствами гражданских войн, ради прекращения которых их начинают»[419].
Страхи, связанные с международным терроризмом, резко усилились после разрушительных атак на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке и Вашингтон 11 сентября 2001 года, и вполне возможно, что эта неотложная проблема могла придать определенную степень последовательности и согласованности будущей интервенционистской политике. Однако, как было сказано выше, страх перед коммунизмом в годы холодной войны не привел к осуществлению подобной задачи. Более того, сомнительно, что кампания по борьбе с терроризмом будет включать большое количество эпизодов, подобных операции в Афганистане, поскольку в будущем благоприятствующие террористам режимы вряд ли будут слишком открыто заявлять об этом, а международные террористы (если им вообще понадобятся базы), скорее всего, будут концентрировать свои силы в еще меньшей степени, чем сейчас.
Лидеры и общественность развитых государств не раз приходили к выводу, что многие гражданские войны, по сути, представляют собой неустранимые конфликты всех против всех, коренящиеся в старых обидах, которые едва ли удастся сгладить при помощи благонамеренных, но не причастных к происходящему и наивных внешних посредников. Отсюда следует, что их вмешательство в лучшем случае будет просто краткосрочной паллиативной мерой, а следовательно, бессмысленной тратой сил.
