Это нежелание вмешиваться не следует рассматривать как некий новый импульс изоляционизма. Американцы – по меньшей мере первоначально – с готовностью принимали то, что солдаты отправляются умирать в Корею и Вьетнам, поскольку верили в доктрину сдерживания, считая коммунизм настоящей угрозой Соединенным Штатам, которую следует пресекать везде, где она делает успехи. Опросы того времени ясно показывают, что американцы были мало заинтересованы в гибели соотечественников просто ради помощи Южной Корее или Южному Вьетнаму. Поэтому нежелание американцев посылать войска на смерть ради достижения преимущественно гуманитарных целей далеко не ново. Для любых гуманитарных миссий это в целом привычная картина: если в процессе погибают сотрудники Красного Креста или другие участники, то организации часто сворачивают свое присутствие вне зависимости от того, сколько пользы они могли бы принести, по сути, давая понять, что спасение жизней не стоит смерти даже нескольких их коллег[429]. Однако в том случае, если на кону стоят национальные интересы – реальные или воображаемые, – уровень терпимости к жертвам может быть высоким. Из всех военно-полицейских интервенций, рассмотренных в главе 7, единственным подобным примером может быть вторжение США в Афганистан, направленное против террористических организаций, которые совершили атаку 11 сентября[430].
Выше уже говорилось, что операции по прекращению конфликтов, в которых активно участвуют бандиты, равно как и свержение бандитских режимов, не будут представлять собой невероятную сложность и требовать огромных затрат. Например, в Боснии потребовалось бы изрядное количество солдат (возможно, более 100 тысяч человек), но, по всей видимости, им бы не пришлось активно участвовать в реальных боевых действиях, а основной части контингента вряд ли пришлось бы находиться там долго. В Руанде, по обоснованным с военной точки зрения оценкам главы местной миссии ООН и ряда других экспертов, пять тысяч хорошо подготовленных и мотивированных солдат, наделенных полномочиями вести боевые действия, возможно, быстро прекратили бы геноцид, устроенный кровожадными буйными головорезами. А если бы две тысячи морских пехотинцев США, в 1990 году отправленных в Либерию для эвакуации находившихся там американцев, остались в стране, они, по всей вероятности, смогли бы пресечь серию гражданских войн, которые опустошали ее на протяжении следующих полутора десятилетий[431].
Однако гарантировать полное отсутствие или минимальное число потерь по итогам таких операций невозможно. Головорезы, возможно, трусливы, но некоторые из них способны сражаться, особенно если их загнать в угол, а другие могут устраивать взрывы или обстреливать силы правопорядка. Даже среди самых отъявленных бандитов может найтись несколько преданных, даже фанатичных бойцов, готовых умереть за идею, что подтверждает опыт Соединенных Штатов в Ираке[432]. Ущерб, который могут нанести такие люди, по меркам обычной войны, скорее всего, будет незначительным, однако во многих случаях потенциальной угрозы будет достаточно, чтобы подобные операции оказались невозможными по политическим соображениям.
Как отмечалось в главе 6, во многих случаях гражданское насилие более резонно рассматривать в качестве преступной деятельности, а не военных действий, поскольку для его прекращения более уместны полицейские, а не собственно военные методы. Иными словами, на первый план должна выходить рутинная, сдержанная, методичная, терпеливая правоохранительная (или социальная) работа, а не впечатляющие технологии или «генеральное» сражение. С наступлением мира криминалитет и головорезы не сгинут, и хотя их хищничество будет больше напоминать обычные преступления, оно будет все так же тревожить граждан и потребует постоянной, повседневной, скучной полицейской работы, какая ведется и в других обществах, которые считаются пребывающими в мирном состоянии. Кроме того, возможно, придется иметь дело с масштабными страхами и неприязнью этнического характера, которые, с большей вероятностью, являются следствием, а не причиной конфликта.
