Одна из крайностей заключается в том, что образ войны всех против всех может подтолкнуть власти или участников некой группы, находящейся в опасности, к, по сути, расистскому выводу о том, что единственным эффективным методом устранения угрозы, исходящей от определенной группы, является ее уничтожение. Как продемонстрировал Бенджамин Валентино, это простое, но чудовищное суждение неоднократно становилось основной причиной масштабных перемещений населения и массовых убийств[425]. Другая же крайность подразумевает, что образ войны всех против всех может препятствовать деятельности по поддержанию правопорядка в связи с огромными затратами, поскольку при таком подходе нужно прямо и всеохватно контролировать все население, а не всего лишь небольшой, действующий бессистемно и зачастую довольно трусливый его сегмент.
Международное сообщество крайне болезненно реагировало на людские потери, понесенные в ходе военных миссий, имевших отчетливо гуманитарный характер, то есть в кампаниях, в ходе которых значимые национальные интересы не могут стоять на кону ни в актуальной, ни в потенциальной форме.
Эту аксиому продемонстрировал опыт США в Сомали, рассмотренный в главе 7. Данную закономерность можно усмотреть и в общем нежелании участвовать в боевых действиях в Боснии в начале 1990-х годов, несмотря на несколько лет «эффекта новостей CNN», который, казалось, побуждал к действию, несмотря на целенаправленные попытки западных журналистов вынудить военное вмешательство и на тот факт, что Европа явно считается ближе к американским интересам, чем нищие территории Африки[426].
До того как войска США в конце 1995 года были направлены в Боснию, порядка 67 % американцев в ходе опросов утверждали, что одобряют их участие в конфликте при условии, что все солдаты вернутся домой, однако при допущении, что операция может унести жизни 25 американских солдат, ее поддержка падала до 31 %. Судя по всему, это всеобщая тенденция. Например, к 1997 году испанские войска, которые после завершения войны в Боснии выполняли полицейские функции в неспокойном городе Мостаре, потеряли убитыми 17 человек, и правительство страны, решив, что этого хватит, свернуло свои действия, чрезвычайно сыграв на руку орудовавшим в городе хорватским бандам. Аналогичным образом Бельгия спешно отказалась от военного присутствия в Руанде, после того как на ранней стадии геноцида десять представителей бельгийских сил правопорядка были убиты, а их тела расчленены. Правда, чтобы сохранить репутацию, правительство Бельгии призвало другие страны тоже покинуть Руанду[427]. Такая же нетерпимость к потерям привела к выводу миротворцев, инспекторов и других потенциальных заложников из Боснии в 1995 году, из Ирака в 1998 и 2003 годах, из Косово в 1999 году до начала бомбардировок. В последнем регионе, чтобы избежать дополнительных жертв, Соединенные Штаты осуществляли бомбардировки с высоты примерно в 4,5 километра, и это существенно снижало их эффективность.
Иногда утверждается, что эффективная публичная поддержка со стороны глав государств может сподвигнуть нерешительную общественность признать необходимость опасных миротворческих миссий. Именно эту тактику в конце 1995 года пытался использовать президент Билл Клинтон, когда собирался отправить силы правопорядка в Боснию. Впрочем, данные опросов показывают, что Клинтону так и не удалось увеличить количество американцев, считавших это начинание мудрым или полезным, даже несмотря на то что прогнозируемые потери были невелики. Точно так же оба президента Буша не смогли кардинально изменить общественное мнение в свою пользу в преддверии войн против Ирака в 1991 и 2003 годах[428].
