Кризис достиг апогея в 1962 году, когда Хрущев попытался разместить на территории коммунистической Кубы ракеты малой дальности и бомбардировщики. Соединенные Штаты обнаружили ракеты в тот момент, когда они находились в процессе сборки, установили морскую блокаду острова, привели войска в состояние повышенной боевой готовности и намеревались уничтожить ракеты с помощью воздушных бомбардировок или вторжения. В конце концов Хрущев пошел на попятную и приказал убрать ракеты в обмен на гарантии ненападения США на Кубу и неофициальное обещание американцев убрать ракеты из Италии и Турции[197].
В момент Карибского кризиса война казалась неудобно близкой как участникам событий, так и иным странам, пытавшимся разглядеть контуры будущего – аналогичные ситуации возникали и во время берлинских кризисов, хотя для них не была характерна настолько напряженная конфронтация. Однако Хрущев с самого начала видел в происходящем потенциал большой войны и не собирался предпринимать шаги навстречу этому бедствию. Спустя год в одном из выступлений Хрущев ответил на упрек в том, что он боится войны: «Я хотел бы увидеть такого чертова дурака, который на самом деле ее не боится». Та же мысль выражена в грубоватой ремарке, которую позволил себе Хрущев, общаясь с военными моряками вскоре после Карибского кризиса: «Я не царский офицер, который пошел и повесился, пукнув на балу-маскараде. Лучше отступить, чем начинать войну». Американцев также чрезвычайно беспокоила эскалация, хотя, возможно, они выражали свою тревогу в менее эксцентричной манере. Под огромным впечатлением от книги Барбары Такман «Августовские пушки»[198] президент Кеннеди рассуждал о том, что в 1914 году европейцы «словно бы кубарем скатывались в войну, – говорил он, – по глупости или недоразумению, по индивидуальным капризам, ослепленные манией преследования или величия». Кеннеди не собирался становиться главным героем такой же книги о его эпохе, которая получила бы название «Октябрьские ракеты»[199].
Несмотря на ряд рискованных моментов, в особенности в самом начале Карибского кризиса, присутствие горячих голов с обеих сторон и совершенно реальную возможность эскалации, которая привела бы к войне, в арсенале Соединенных Штатов имелся ряд мер воздействия, позволявших не идти на крайности – усиление блокады, бомбардировка ракетных объектов, вторжение на Кубу и ограниченные боевые действия на море. В качестве небольшого шага по эскалации конфликта был запланирован воздушный удар по ракетным объектам на Кубе, но один из ключевых субъектов принятия решений, заместитель государственного секретаря США Джордж Болл утверждал, что «сомневался в реализации этой меры, поскольку президент явно желал избежать необратимых действий». Более того, Кеннеди, по-видимому, был готов рассмотреть возможность официального вывода американских ракет из Турции, если это потребуется для вывода советских ракет с Кубы без дальнейшей эскалации. По воспоминаниям министра обороны Роберта Макнамары, Кеннеди сказал: «Я не собираюсь воевать из-за бесполезных ракет в Турции. Я вообще не хочу войны, в особенности из-за бесполезных ракет в Турции». Стенограммы ряда встреч, состоявшихся в разгар Карибского кризиса в Белом доме, похоже, подтверждают, что Кеннеди придерживался именно такой позиции. Об этом же свидетельствует и сделанное двадцать пять лет спустя бывшим госсекретарем Дином Раском признание, что Кеннеди действительно разработал механизмы ракетной сделки, если бы до этого дошло дело[200]. Советы же, со своей стороны, так и не продемонстрировали боеготовности своих ракет.
Некоторые американцы, принимавшие участие в принятии решений в 1962 году, задним числом оценивали вероятность перехода конфликта в стадию обмена ядерными ударами соотношением примерно 1:50 – так или иначе, полагали они, это все равно высокая вероятность, и мало кто с этим поспорит. Но вполне вероятно, что и этот показатель мог быть преувеличен. Аналитики Дэвид Уэлч и Джеймс Блайт, ознакомившись со стенограммами встреч американской стороны, пришли к выводу, что даже если бы Советы выдвинули унизительные для США условия урегулирования конфликта, шансы на то, что Штаты развязали бы войну, «были близки к нулю»[201]. Как указывает Льюард, очень сложно начать войну, если никто не имеет ни малейшего желания воевать.
Без предшествующего кризиса или по меньшей мере возрастания напряженности и угроз исследователи в большинстве своем затрудняются дать объяснение началу больших войн. После 1962 года Соединенные Штаты и Советский Союз в значительной степени отказались от практики выстраивания непосредственных отношений друг с другом посредством кризисов, напряженности и угроз[202], в результате чего в течение нескольких десятилетий поводы для развязывания большой войны уходили в прошлое.
