«Суть войны», утверждает Мартин ван Кревельд, «заключается не в том, что представители одной группы людей убивают представителей другой, а в том, что они, в свою очередь, готовы быть убитыми в ответ, если это будет необходимо». В аналогичном русле рассуждает Роберт О’Коннелл, который, рассматривая под разными углами историю и предысторию военных действий, ищет некое определение, позволяющее отличить войну от кровной мести и других форм вооруженной бойни и насилия. По мнению О’Коннела, для того чтобы вооруженный конфликт считался войной, он должен быть преднамеренным и осуществляться под руководством той или иной структуры государственной власти. Кроме того, такой конфликт должен быть сосредоточен «на общественных проблемах с акцентом на их силовом решении с использованием групповых ресурсов». Участники боевых действий должны преследовать осязаемые экономические и/или социальные цели и быть готовы «к риску умереть или получить увечья ради достижения этих целей, исполняя приказы командиров». Наконец, воюющие стороны должны понимать, что итоги войны «будут иметь не сиюминутный, а растянутый во времени характер»[323]. Если определение и «истинные сущностные черты» войны выглядят именно так, то бесчинства банд головорезов попросту не имеют с ними ничего общего.
Но даже если считать криминальные гражданские конфликты войной, то они все в большей степени оказываются не какой-то новой разновидностью войны, а ее остаточным явлением. Вопреки ван Кревельду, это не означает, что подобный вид боевых действий стал преобладающим. Напротив, военные действия такого рода все больше оказываются единственной сохраняющейся разновидностью войны: криминальные военные действия – это ее остаточная, а не зарождающаяся форма. Нельзя согласиться с ван Кревельдом и в том, что «сама война, война как таковая – жива, активна и не сегодня завтра переступит порог новой эпохи»[324]. Напротив, представляется, что война все больше сводится к жалким, хотя и зачастую чрезвычайно разрушительным, ее пережиткам.
В январе 1953 года Гарри Трумэн, выступая с прощальной речью в преддверии окончания своих президентских полномочий, предвкушал время, которое наступит после холодной войны, говоря о «том мире, где мы, надеюсь, будем жить, когда коммунистическую угрозу удастся преодолеть». Это, предполагал Трумэн, будет «новая эпоха», «прекрасный золотой век, когда мы сможем использовать разработанные наукой инструменты для победы над голодом и нищетой на всей планете»[325].
В эту новую эпоху (кое-кто называл ее «новым мировым порядком») мир вступил в 1989 году. За пару лет едва ли не все основные проблемы, почти полвека осложнявшие отношения между тяжеловесами международной политики, которых иногда именуют великими державами, были решены почти без единого выстрела, насильственных жертв или вызывающих действий. К этим проблемам относились непопулярная и зачастую жестокая советская оккупация Восточной Европы, искусственное и порождающее огромные сложности разделение Германии, дорогостоящее, ожесточенное, провоцирующее кризисы и явно опасное военное соперничество между Востоком и Западом, нередко вызывавшая возмущение гегемония России над ее нерусскими соседями, а также идеологическая борьба между авторитарным, экспансионистским и способствующим насилию коммунизмом и вынужденной реагировать на него (иногда панически) капиталистической демократией[326].
Однако далеко не все воспринимают эпоху, наступившую после холодной войны, как «прекрасный золотой век». Развитые страны, возможно, и достигли принципиального согласия по большинству основных вопросов, а особых опасений по поводу вооруженного конфликта между ними больше нет – не исключено, что риск такого конфликта полностью снят. Однако явные проблемы никуда не делись. Особое место, несомненно, занимает вопрос о том, как обустроить вступление в международное сообщество России и Китая, главных проигравших в холодной войне. Представляется, что в целом этот процесс пока протекает гладко: к началу XXI века посткоммунистический период, похоже, в принципе подошел к концу, и после богатого на события предыдущего десятилетия в соответствующей части планеты наконец наступила определенная стабильность. Разумеется, ряд вопросов по-прежнему не решен, в особенности острое желание Китая вернуть Тайвань под свою власть. Однако в большинстве случаев проигравшие в холодной войне стали воспринимать мир во многом так же, как и победители.
