теми, кто может понять ваше учение. У меня не хватит духу
стать мучеником: я никогда в жизни не мог набраться
храбрости даже на то, чтобы снять пальцами нагар со
свечи, и, сказать по правде, я намерен вернуться в Перт,
испросить прощения в церковном суде, отнести свою вя-
занку дров к подножию виселицы в знак покаяния и снова
купить себе имя доброго католика, хотя бы ценой всего
земного богатства, какое у меня еще осталось.
– Ты гневаешься, дорогой мой брат, – сказал Климент. –
Тебе пригрозили кое-чем на этом бренном свете, малень-
кой земной потерей, и ты уже раскаиваешься в добрых
мыслях, которых когда-то держался.
– Вам, отец Климент, легко так говорить, потому что
вы, наверно, давно отреклись от земных благ и богатств и
приготовились, когда потребуется, положить свою жизнь
за то учение, которое проповедуете, в которое уверовали.
Вы готовы спокойно надеть на себя просмоленную рубаху
и колпак из серы, как другой спокойно лег бы голым в по-
стель, – и, кажется, такой обряд был бы вам не так уж не-
приятен. А я все еще хожу в том, что мне больше пристало.
Мое богатство пока еще при мне, и, слава богу, оно по-
зволяет мне жить приличным образом… Мне только ше-
стьдесят лет, и, скажу не хвастая, я крепкий старик и вовсе
не спешу расстаться с жизнью… Но будь я даже беден, как
Иов, и стой я на краю могилы, разве и тогда я не должен
был бы заботиться о своей дочери, которой уже и так
слишком дорого стоили ваши наставления?
– Твою дочь, друг Саймон, – сказал монах, – можно
воистину назвать ангелом небесным на земле.
– Да! И, слушая ваши наставления, отец, она скоро
сможет назваться ангелом в небесах – и вознесется она туда
на огненной колеснице.
– Мой добрый брат, – сказал Климент, – прошу тебя, не
говори о том, в чем ты мало смыслишь. Показывать тебе
свет, который тебя только раздражает, – бесполезное дело,
но послушай, что я скажу тебе о твоей дочери, чье земное
счастье (хоть я ни на миг не приравняю его к благам ду-
ховным) по-своему все же дорого Клименту Блэру не ме-
нее, чем ее родному отцу.
Слезы стояли в глазах старика, когда он это говорил, и
Саймон Гловер смягчился.
– Тебя, отец Климент, – обратился он к монаху, – можно
почесть самым добрым, самым ласковым человеком на
свете, как же получается, что, куда бы ты ни обратил свои
стопы, везде тебя преследует общая неприязнь? Голову дам
на отсечение, что ты уже умудрился обидеть эту горсточку
бедных иноков в их клетке посреди воды и что тебе за-
прещено принять участие в заупокойной службе.
– Ты не ошибся, мой сын, – сказал картезианец, – и
боюсь, их злоба изгонит меня из этой страны. Я всего лишь
назвал суеверием и неразумием то, что они отправляются в
церковь святого Филлана, чтобы разоблачить вора по-
средством ее колоколов, что они купают умалишенных в
луже среди церковного двора, чтобы излечить душевную
болезнь, – и что же? Гонители вышвырнули меня из своей
общины, как не замедлят согнать и с лица земли.
– Эх, горе, горе, ну что за человек! – сказал Гловер. –
Сколько его ни предостерегай, все напрасно! Но знаете,
отец Климент, меня люди не вышвырнут, а если уж вы-
швырнут, так разве за то, что якшаюсь с вами. А потому
прошу вас, скажите мне, что вы хотели, касательно моей
дочери, и будем впредь держаться друг от друга подальше.
– Вот что, брат Саймон, хотел я тебе сообщить. Юный
вождь упоен сознанием своего величия и власти, но есть на
свете нечто, что ему дороже всего: твоя дочь.
– Как, Конахар?! – воскликнул Саймон. – Мой беглый
подмастерье посмел поднять глаза на мою дочь?
– Увы! – ответил Климент. – Тесно обвила нас земная
гордость, никнет к нам цепко, точно плющ к стене, и ее не
оторвешь! Смеет поднять глаза на твою дочь, добрый
Саймон? Если бы так! Но нет, со своей высоты и с той
высоты, которой он полагает достичь, вождь клана Кухил
может взирать лишь сверху вниз на дочь пертского ре-
месленника и думает, что, глядя на нее, он унижает себя.
Однако, говоря его собственными кощунственными сло-
вами, Кэтрин ему дороже жизни земной и рая небесного,
без нее он и жить не может.
– Так пусть помирает, коли ему угодно, – сказал Сай-
мон Гловер, – потому что она обручена с честным горо-
жанином Перта, и я не нарушу слова даже для того, чтобы
отдать свою дочь в жены принцу Шотландскому.
– Такого ответа я и ждал от тебя, – возразил монах. –
Хотел бы я, мой достойный друг, чтобы ты и в духовные
свои заботы внес хотя бы часть того смелого и решитель-
ного духа, с каким ты ведешь свои земные дела.
– Тише, отец Климент! Молчок! – ответил Гловер. –
Когда вы пускаетесь в такие рассуждения, от слов ваших
попахивает кипящей смолой, а мне этот запах не по вкусу.
Что касается Кэтрин, так уж я управлюсь как умею, чтобы
не слишком раздосадовать молодого вельможу: сейчас, на
мое счастье, ему до нее не дотянуться.
– Значит, она поистине далеко! – сказал монах. – А те-
перь, брат Саймон, раз ты считаешь опасным для себя об-
