щаться со мной и внимать моей проповеди, я должен уйти
один со своим учением и той опасностью, которую оно на
меня навлекает. Но если когда-нибудь твои глаза, не столь
ослепленные, как ныне, земными страхами и упованиями,
вновь обратятся на того, кто, быть может, скоро будет по-
хищен от вас, – вспомни тогда, что не что другое, как
глубокая любовь к истине и преданность учению, которое
он проповедовал, внушало Клименту Блэру не только
твердо сносить, но и нарочно вызывать гнев могущест-
венных и закоснелых, возбуждать тревогу и страх в зави-
стливых и робких, шагать по земле так, как будто он на ней
не жилец, и заслужить от людей имя безумца за то, что он
старался как мог вербовать души богу. Видит небо, я был
бы рад идти путями закона, жить в мире с ближними,
снискав их любовь и сочувствие. Не легкая это вещь, если
достойные люди отшатываются от тебя как от зачумлен-
ного, если преследуют тебя современные фарисеи, как не-
верующего еретика, если с ужасом и презрением взирает на
тебя толпа, видя в тебе безумца, который может оказаться
опасным. Но пусть все эти беды умножатся во сто крат –
огонь, горящий в душе, не будет заглушён! Некий голос во
мне приказывает: «Говори!» – и я должен повиноваться.
Горе да падет на мою голову, если не стану я проповедо-
вать слово божье, хотя бы я должен был возвестить его
напоследок из огненного костра!
Так говорил этот смелый обличитель, один из тех, кому
время от времени небо давало родиться на свет, чтобы
проповедь неизвращенного христианства сохранялась
живой даже в самые невежественные века и была донесена
до последующих – от апостольских времен до той поры,
когда, поддержанная изобретением книгопечатания, раз-
вернулась во всем блеске Реформация. Гловер узрел все
убожество своего эгоизма, и он сам себе показался дос-
тойным презрения, когда увидел, как картезианец, само-
отверженный и просветленный, отвернулся от него. И даже
было мгновение, когда ему захотелось последовать при-
меру проповедника, его бескорыстному человеколюбивому
рвению. Но желание это промелькнуло, как вспышка
молнии под темным небосводом, где не на что упасть ее
огню, и он медленно побрел вниз по склону холма – не в ту
сторону, куда монах, – забыв его и его проповедь и с тре-
вогой гадая, что еще уготовила судьба его дочери и ему
самому.
ГЛАВА XXVIII
Байрон*
Когда завершились погребальные обряды, та же фло-
тилия, которая недавно величаво-скорбным строем про-
плыла по озеру, теперь приготовилась возвратиться под
развернутыми знаменами, выказывая всем, чем только
можно, радость и веселье, ибо оставалось совсем мало
времени для праздничных торжеств и надвигался срок,
когда должен был разрешиться в бою нескончаемый спор
между кланом Кухил и его самыми грозными соперниками.
Было постановлено поэтому, что тризна по усопшему во-
ждю сольется с традиционным пиром в честь его молодого
преемника.
Некоторые возражали против такого распорядка, ус-
матривая в нем дурное предзнаменование. Но, с другой
стороны, он в каком-то смысле освящался всем строем
чувств и обычаем горцев, которые по сей день склонны
примешивать некоторую дозу торжественного веселья к
своей скорби и нечто сходное с грустью – к своему весе-
лью. Обычная боязнь говорить или думать о тех, кого мы
любили и утратили, мало свойственна этому вдумчивому и
вдохновенному племени. Среди горцев вы не только ус-
лышите, как молодые (это принято повсюду) охотно заво-
дят речь о достоинствах и доброй славе родителей, которые
по естественному ходу вещей умерли раньше их: здесь
овдовевшие супруги в обыденной беседе то и дело, поми-
нают утраченного мужа и жену, и, что еще не обычней,
родители часто говорят о красоте или доблести своих по-
хороненных детей. По-видимому, в отличие от других на-
родов, шотландские горцы не смотрят на разлуку с друзь-
ями, похищенными смертью, как на нечто окончательное и
безнадежное, и о дорогих и близких, раньше их сошедших
в могилу, говорят в таком тоне, точно те отправились в
дальнее странствие, в которое они и сами должны будут
вскоре пуститься вслед за ними. Таким образом, в глазах
пирующих не могло быть ничего оскорбительного для со-
блюдаемого всей Шотландией древнего обычая тризны,
если в настоящем случае ее соединили с празднеством в
честь юного вождя, наследующего своему отцу.
Та самая ладья, которая только что доставила мертвеца
к могиле, теперь несла молодого Мак-Иана к его новому,
высокому назначению, и менестрели приветствовали
Эхина самыми веселыми напевами, как недавно самым
скорбным плачем провожали в могилу прах Гилкриста. Со
всех челнов неслась радостно-торжественная музыка на
