дяди молодого принца, чьими советами всецело руково-
дился в ту пору немощный и робкий король. Поговаривали
притом, что герцог Олбени всячески норовил использовать
свое влияние на брата своего и государя во вред интересам
и видам молодого наследника. Происками Олбени рука и
сердце наследника были, можно сказать, проданы с торгов:
знать широко известили, что тот из князей Шотландии, кто
даст за дочерью самое большое приданое, тем самым воз-
ведет ее на ложе герцога Ротсея.
В последовавшем соревновании предпочтение перед
прочими искателями было отдано Джорджу, графу Дан-
бара и Марча*, владевшему (где лично, а где через васса-
лов) значительной частью земель на восточной границе
королевства, и его дочь, при обоюдном согласии юной
четы, была помолвлена с герцогом Ротсеем.
Но пришлось посчитаться еще и с третьей стороной – и
то был не кто иной, как могущественный Арчибалд, граф
Дуглас, грозный и обширностью своих владений, и бес-
численными своими привилегиями, и судейской властью,
которой он был облечен, и личными своими качествами –
умом и отвагой в сочетании с неукротимой гордостью и
мстительностью, необычной даже для феодальной поры.
Дуглас к тому же состоял в близком родстве с королевским
домом – он был женат на старшей дочери царствующего
государя.
Едва свершилась помолвка герцога Ротсея с дочерью
графа Марча, Дуглас – как если бы он лишь для того и
держался до сих пор в стороне, чтобы затем показать, что
сделка не может быть заключена ни с кем, кроме него, –
выступил на арену и сорвал договор. Он назначил своей
дочери Марджори* еще большее приданое, чем предложил
за своею граф Марч, герцог Олбени, толкаемый жадностью
и страхом перед Дугласом, пустил в ход все свое влияние
на робкого государя, и тот в конце концов по настоянию
брата расторг контракт с графом Марчем и женил сына на
Марджори Дуглас, женщине, которая была противна
юному Ротсею. Графу Марчу не принесли никаких изви-
нений – указали только, что обручение наследного принца
с его дочерью Элизабет Данбар еще не одобрено парла-
ментом, а пока такая ратификация не имела места, договор
нельзя считать вступившим в силу. Марча глубоко оскор-
била обида, нанесенная ему и его дочери, и он, как все
понимали, жаждал отомстить, что было для него вполне
возможно, поскольку он держал в своих руках ключ от
английской границы.
А герцог Ротсей, возмущенный тем, что его сердечная
склонность принесена в жертву политической интриге,
выражал недовольство по-своему, откровенно пренебрегая
женой, выказывая презрение могущественному и грозному
тестю, недостаточно склоняясь пред волей короля и вовсе
не считаясь с увещаниями дяди, герцога Олбени, в котором
видел своего заклятого врага.
Среди этих семейных раздоров, которые проникали
даже в королевский совет и сказывались на управлении
страной, всюду внося нерешительность и разногласие,
слабовольный государь некоторое время находил опору в
своей жене, королеве Аннабелле*, дочери знатного дома
Драммондов. Одаренная проницательным умом и твердо-
стью духа, она оказывала сдерживающее влияние на своего
легкомысленного сына, который ее уважал, и во многих
случаях умела заставить колеблющегося короля стойко
держаться принятых решений. Но после ее смерти нера-
зумный монарх и вовсе уподобился кораблю, сорвавше-
муся с якорей и мятущемуся по волнам во власти против-
ных течений. Если судить отвлеченно, можно было бы
сказать, что Роберт нежно любил сына, глубоко почитал
своего брата Олбени за твердый характер, которого так
недоставало ему самому, трепетал в безотчетном страхе
перед Дугласом и не слишком полагался на верность
храброго, но непостоянного графа Марча. Однако его
чувства к этим разным лицам, сталкиваясь между собой,
оказывались так запутаны и осложнены, что временами как
будто обращались в собственную противоположность, и в
зависимости от того, кто последним подчинил себе его
слабую волю, король превращался из снисходительного
отца – в строгого и жестокого, из доверчивого брата – в
подозрительного, из милостивого и щедрого государя – в
жадного, беззаконного угнетателя. Его нестойкий дух,
подобно хамелеону, принимал окраску души того человека,
на чей сильный характер король в этот час положился, ища
совета и помощи. И когда он отметал советы кого-либо из
членов своей семьи и передавал руководство другому, это
сопровождалось обычно крутой переменой во всех меро-
приятиях, что бросало тень на доброе имя короля и под-
рывало безопасность государства.
Неудивительно, что католическое духовенство приоб-
рело влияние на человека, столь доброго в своих намере-
ниях, но столь шаткого в решениях. Роберту не давало
покоя не только вполне закономерное сожаление об
ошибках, действительно им совершенных, но и тот мучи-
тельный страх перед будущими прегрешениями, которому
бывает подвержен суеверный и робкий ум. А потому едва
