ли нужно добавлять, что церковники всевозможных толков
приобрели немалое влияние на бесхарактерного государя –
хотя, сказать по правде, этого влияния в ту пору не мог
избежать ни один человек, как бы твердо и решительно ни
шел он к своей цели в делах мирских. Но кончим на этом
наше длинное отступление, без которого, пожалуй, было
бы не очень понятно то, что мы собираемся здесь расска-
зать.
Король тяжело и неуклюже подошел к мягкому креслу
под пышным балдахином и опустился в него с тем насла-
ждением, какое испытывает склонный к лени человек по-
сле того, как долгое время был принужден сохранять одну
неизменную позу. Когда он сел, его старческое лицо, бла-
городное и доброе, выражало благоволение. Настоятель не
позволил себе сесть в присутствии короля и стоял перед его
креслом, пряча под покровом глубокой почтительности
присущую ему надменную осанку. Ему было уже под
пятьдесят, но в его темных от природы кудрях вы не при-
метили бы ни одного седого волоса. Резкие черты лица и
проницательный взгляд свидетельствовали о тех дарова-
ниях, благодаря которым почтенный монах достиг высо-
кого положения в общине, ныне им возглавляемой, и, до-
бавим, в королевском совете, где ему нередко случалось их
применять. Воспитание и обычай учили его всегда и во
всем иметь в виду в первую очередь расширение власти и
богатства церкви, и, а также искоренение ереси, и в
стремлении к этим двум целям он широко пользовался
всеми средствами, какие ему доставлял его сан. Но свою
религию он чтил с глубокой искренностью веры и с той
высокой нравственностью, которая руководила им в по-
вседневных делах. Недостатки приора Ансельма, вовле-
кавшие его не раз в тяжелые ошибки, а иногда и в жестокое
дело, принадлежали скорее его веку и сословию – его
добродетели были свойственны лично ему.
– Когда все будет завершено, – сказал король, – и моя
дарственная грамота закрепит за вашим монастырем пе-
речисленные земли, как вы полагаете, отец, заслужу ли я
тогда милость нашей святой матери церкви и вправе ли
буду назваться ее смиренным сыном?
– Несомненно, мой сеньор, – отвечал настоятель. – Я
молю бога, чтобы все дети церкви под воздействием та-
инства исповеди приходили к столь глубокому осознанию
своих ошибок и столь горячему стремлению их искупить!
Но эти слова утешения, государь, я говорю не Роберту,
королю Шотландии, а только смиренно пришедшему ко
мне с покаянием Роберту Стюарту Кэррику.
– Вы удивляете меня, отец, – возразил король. – Мою
совесть мало тяготит что-либо из того, что я свершаю по
королевской своей обязанности, так как в этих случаях я
следую не столько собственному мнению, сколько указа-
ниям моих мудрейших советников.
– В этом-то и заключается опасность, государь, – от-
ветил настоятель. – Святой отец узнает в вашей светлости –
в каждом вашем помысле, слове, деянии – послушного
вассала святой церкви. Но бывают дурные советники, ко-
торые внемлют своим порочным сердцам, злоупотребляют
добротой и податливостью короля и под видом служения
его преходящему благу предпринимают дела, грозящие
ему погибелью в жизни вечной.
Король Роберт выпрямился в своем кресле и принял
властную осанку, обычно чуждую ему, хоть она ему так
подобала.
– Приор Ансельм, – сказал он, – если в моем поведении
– действовал ли я как король или как частный человек,
Роберт Стюарт Кэррик, – вам открылось нечто, что могло
вызвать такое суровое осуждение, какое мне послышалось
в ваших словах, то ваш долг – высказаться прямо, и я вам
это приказываю.
– Повинуюсь, мой государь, – ответил настоятель с
поклоном. Потом он выпрямился и с достоинством своего
высокого сана сказал: – Выслушай от меня слова нашего
святейшего отца, наместника святого Петра, кому пере-
даны ключи царствия небесного, дабы налагал он узы и
разрешал их: «Почему, о Роберт Шотландский, на епи-
скопский престол святого Андрея ты не принял Генри
Уордло*, которого папа приказал возвести на этот престол?
Почему твои уста изъявляют готовность послушно слу-
жить церкви, тогда как дела твои вещают о порочности и
непокорности твоей души? Послушание угодней небу, чем
пожертвования!»
– Сэр приор, – сказал король, переходя на тон, более
подобающий его высокому званию, – мы можем и не от-
вечать вам, поскольку вы затронули предмет, касающийся
нас и благосостояния нашего королевства, но не частной
нашей совести.
– Увы! – сказал настоятель. – А чьей совести будет он
касаться в день Страшного суда? Кто из твоих знатных
лордов или богатых горожан станет тогда между своим
королем и карой, которую король навлек на себя, следуя
мирским расчетам при разрешении церковных дел? Знай,
могущественный государь: если даже все рыцари твоего
королевства оградят тебя щитами от разящей молнии, они
будут испепелены, истлеют, как пергамент перед пламенем
горна.
– Добрый отец настоятель, – сказал король, чья бояз-
