– Все мужчины так говорят, – фыркнула Элойн. – С улыбкой, заготовленной для десятка женщин.
Допустим, она права. Но при чем тут я?
– Плохо ты обо мне думаешь.
Она одарила меня долгим печальным взглядом:
– Все так говорят.
Снова не в бровь, а в глаз…
Между нами повисла тишина. Я облизал губы. Что же еще сказать?
Прожив долгую жизнь, я усвоил одну непреложную истину: как бы ни был умен мужчина, каждый превращается в глупца, когда пытается поддерживать разговор с покорившей его сердце женщиной. Порой мы не понимаем умом, что нас взяли в любовный плен, однако до некоторых это доходит быстро. Как только осознаешь – тут же начинаешь мучиться: что бы сказать толкового? Особенно если имеешь привычку ляпнуть не подумав.
– Какая луна сегодня… – пробормотал я.
Не самая умная тема для беседы, и все же лучше, чем ничего.
– Ну да.
– Честно говоря, меня это зрелище никогда не заставляло затаить дыхание, но вот сегодня…
Я и вправду не мог оторвать взгляд от неба. Какая безупречная, яркая белизна! Просто бриллиант чистой воды, куда там звездам…
– Подобную красоту часто не замечают. Ну, плывет в небе и плывет, светит и светит, а за светом – затаенная боль.
Я молчал – и едва не споткнулся о слегка выступавший из мостовой булыжник.
– Что ты хочешь сказать?
– Когда-то давно слышала песню о луне. – Элойн нахмурилась и задумчиво уставилась себе под ноги. – О луне и о волке, который хотел проглотить ее целиком. Желал забрать себе. Луна воспротивилась, и волк в гневе причинил ей боль: ударил когтем, и шрам на лице ночного светила стал напоминанием о том давнем грехе. Вот почему она стремится повернуться к тебе другой стороной, понимаешь? Ночь полнолуния – это особое событие, ведь луна показывает свое лицо полностью.
Мне этой истории слышать не доводилось, а песни, которая о ней рассказывала, – тем более.
– Слова помнишь?
Элойн кивнула.
– Сможешь спеть?
Она улыбнулась, однако в улыбке не было ни блеска, ни радости, которые сегодня источала луна. Ее лицо словно побледнело и осунулось, несмотря на праздничный лунный свет, дарованный нам сегодня небом.
– Не здесь, не сейчас. Когда-нибудь. Не хочу, чтобы луна меня слышала. Иногда воспоминания больно ранят.
– Да, так и есть.
Мы снова замолчали и пошли дальше по узкому переулку. У меня потеплело на душе, когда Элойн взяла меня за руку и сжала пальчики.
Завернув за угол, мы попали на широкую дорогу. Высокие здания, просторные лавки, длинный ряд уличных фонарей…
У одного из них остановился тощий мужчина в плотно надвинутой шапке и грубой холщовой одежде; уцепившись за столб фонаря, обошел вокруг него. В руке он держал длинный тонкий металлический прут, увенчанный тупым крюком, которым поддел и открыл стеклянную дверцу. Достал еще один прут – на этот раз деревянный, с горящим фитилем на конце – и зажег потухшую свечу. Пламя мигнуло, заколебалось и наконец поднялось ровным язычком.
Вежливо кивнув фонарщику, мы прошли мимо, а он надолго задержал взгляд на Элойн.
– Похоже, люди куда дольше разглядывают тебя, чем меня. Даже немного обидно – разве мой наряд хуже?
Я потеребил полу плаща, намекая на недавнюю шутку своей спутницы. Улыбнется? Нет, по-прежнему печальна…
– Людям свойственно таращиться на незнакомцев. Чем необычнее чужак, тем пристальнее взгляды.
– Взгляд взгляду рознь. – Я все надеялся хоть немного развеселить Элойн. – По-моему, я не могу их не притягивать.
Наконец уголки ее губ приподнялись, вот только радости в глазах моей спутницы не было. Усталое, измученное лицо.
– Ты действительно привлекаешь внимание, причем по вполне достойной причине, а обо мне такого не скажешь. Что заставляет людей на меня смотреть? Платье? Вчера вечером оно говорило о том, кто я есть: я пела и танцевала, все было прекрасно. Как считают люди? Ее место – в таверне, ее дело – развлекать народ. Во всяком случае, так полагают в Карчетте. – В голосе Элойн прозвучали резкие нотки. – Сегодня я оделась как местная женщина, но они видят не только одежду. Я не из их мирка. Ты тоже от них отличаешься, хотя всегда и везде играешь назначенную тебе роль. Я – нет.
Интересно, что она имеет в виду? Наверное, спрашивать не стоит – этак можно испортить прекрасный вечер. Я сделал то, чего от меня обычно не ждут, – прикусил язык и просто кивнул.
– Прости, Ари.
Я промолчал, изучая ее лицо.
– Наверное, усложняю. Твоей вины тут нет. Жаль, что тебе пришлось меня выслушать.
Я слегка приподнял руку – мол, ничего страшного, – однако Элойн, устремив взгляд на дорогу, на меня не смотрела.
Где-то впереди застучали копыта, и я тоже уставился вдаль.
Навстречу нам двигался экипаж: четыре великолепных коня, черная кабина для пассажиров с прорисованным по боку белым зигзагом – все как в красивом сказании. Ах нет, не прорисованным: узор был выложен перламутром с тонкой серебряной окантовкой.
