– Два буна, – неожиданно для самого себя выпалил я.
Лавочник закатил глаза и отвернулся, презрительно махнув рукой в шерстяной варежке:
– Выметайтесь. Я человек занятой и тратить на вас время не собираюсь.
А лавочка-то пуста, толпа к суконщику не ломится…
– Похоже, времени у тебя как раз навалом. Где же твои покупатели?
Он резко обернулся и свирепо на меня взглянул, однако я и глазом не моргнул.
– Не люблю, когда меня держат за глупца только потому, что я молод. Мы в Кешуме кое-что знаем о цене денег и о торговле. – Разумеется, опытным знатоком я не был и все же чувствовал, когда меня пытаются надуть. – Почему-то не вижу очереди из желающих потратить здесь серебро.
Лавочник отвел взгляд:
– Люди тратят ровно столько, сколько стоят необходимые им вещи.
– Вот именно, – кивнул я и указал на вешалку с меховыми мантиями.
Похоже, вещички вполне достойные, без них нам придется туго, однако двух серебряных монет они точно не стоили.
– У тебя с денежками-то не слишком, а? – вновь проявил интерес лавочник.
Уязвил так уязвил… Ладно. Я нехотя кивнул.
– Что ж, понимаю. Серебро и для взрослого мужчины – целое состояние, а уж для мальчика…
Я терпеливо снес и «мальчика».
– Ты не местный. Приехал с караваном – стало быть, звонкую монету нашел.
И тут в точку.
– Ну, может, шерсть и мех – самые обычные товары для Гала, и все же такая одежда недешева. Продается она неплохо, ведь через наши места проходит немало странников. Делай со мной что хочешь, но честная цена для этих мантий – точно не два буна.
Я облегченно выдохнул.
– Значит, больше у тебя в карманах ничего не завалялось?
Лгать с золотым в кошеле глупо: как ни крути, вытащить его придется.
– Почему же? Другое дело, что деньги следует считать. Я здесь надолго – значит, придется тратиться на еду, на ночлег, да мало ли на что… Если меня не пытаются надуть, я всегда готов уплатить справедливую цену.
Пришлось подпустить в голос толику дружелюбия, и лавочник кивнул:
– Тогда с тебя одна серебряная монета. Ты ведь понимаешь, что две пары одежек на брата дешево стоить не могут? Это тебе не вшивый хлопок, который износится за один сезон, и не холстина, которая защитит от песка и пыли, но не согреет в мороз.
Он устало опустил уголки губ и грустно взглянул на нас с Лаки. Похоже, на этот раз обошлось без вранья; видать, торговаться дальше и впрямь неуместно.
– По рукам, и спасибо тебе.
Раздражение, придававшее мне сил, незаметно улетучилось, и я, расслабившись, тяжело оперся на посох. С другой стороны меня поддержала Лаки.
Необходимость совершить дорогую покупку меня встревожила. Если так пойдет и дальше, деньги утекут, не успеешь оглянуться.
Достав золотой, я протянул его суконщику.
Тот подставил ладонь, еще не разглядев, какого достоинства монету ему предложили. Затем замер, покрутил золотой между пальцами, изучил его с обеих сторон и посмотрел мне в глаза:
– Что же получается? Вот стоит мальчик в старом плаще и заштопанной хламиде, не сумевший подготовиться к нашим погодам, и вдруг он вручает мне золотую монету. Вроде этот мальчик говорил, что у него туго с деньгами?
Врать смысла не было, выкладывать всю подноготную – тоже.
– Я стащил золотой у шайки воров, а до того украл его у короля торговцев с Золотого Пути. Больше у меня за душой ничего нет, поэтому прошу тебя отсчитать на сдачу двадцать три серебряные монеты.
Говорил я ровно и спокойно.
Лавочник воззрился на золотой так, словно опасался, что тот его укусит.
– Кровь Брама, мальчик… Похоже, с тобой не заскучаешь.
– Ты о моем прошлом? – ухмыльнулся я. – Да нет, ничего особенного.
– Тратить-то золото хорошо, хоть свое, хоть краденое, да только мне не хочется лишиться головы, если сюда заявятся люди обворованного короля торговцев.
– Не заявятся. Я сделал все, чтобы никто ничего искать не захотел.
Лавочник покосился на меня, гадая, что означают мои слова, однако я не стал вдаваться в подробности.
– Ну что ж, так тому и быть.
Он вернулся со сдачей и провел нас в примерочную.
Начало первого дня в Гале в итоге выдалось не самым плохим. Увы, будущее показало, что с недоброжелательным отношением мне придется столкнуться еще не раз.
Подъем в гору занял у нас все утро и часть холодного блеклого дня. Дорога шла по вырубленным в скале ступеням.
Я с тоской вспомнил о горячем бульоне и специальной жестяной банке, которые предлагал лавочник, и, подавив сожаление, зашагал по лестнице, поддерживая Лаки.
Мне говорили о тысяче ступеней. По правде говоря, тысяча была не одна. К тому часу, когда мы взобрались на самый верх, я успел горько пожалеть о своем легковерии. Разрывающиеся легкие заставляли думать, что говорить я не смогу еще долго – может, целый день. Дыхания не хватит.
Ворот на входе в Ашрам не было, а стены из тяжелого серого камня тянулись неровной линией вдоль вершины горы. Пройдя сквозь проем, мы зашагали по просторному, непривычно чистому двору. И зачем столько места? Пожалуй, больше, чем в Гале. Что с ним делать?
