Первая встречная (СИ) полностью

— А? — Соколова дергается от неожиданности. Почему-то, она не хотела, чтобы Алессандро узнал о паническом расстройстве и уж тем более о зависимости в таблетках. Быть может, боялась, что он, узнав о вещах, без которых Дарья не может обходиться, тут же ее лишит их. А возможно, что девушке просто не хотелось раскрывать все свои слабые места на показ, чтобы Манфьолетти использовал их как предмет для обсуждения, презрения и гнусных шуточек. Кто знает?

— Контракт на год. Ровно двенадцать месяцев, в течение которых я должен буду с твоей помощью воплотить все свои планы в жизнь. После чего ты можешь идти и делать что твоей душе угодно, и я не буду вправе нарушать твою волю.

«И зачем он мне это рассказывает? Я настолько ничтожно выгляжу?»

Соколова ничего не ответила. Просто не смогла. Не посмела. Или побоялась. Она лишь улыбнулась сквозь высохшие слезы облакам и Москве, которая, казалось, могла поместиться на самой крохотной в этом мире ладошке. Но Алессандро, конечно же, этого не увидит. Никогда. Она никогда не позволит себе улыбнуться при нем.

После чего, Дарья вновь забылась, погрузившись в сон…

E ho detto a Coraline che puo crescere,

Prendere le sue cose e poi partire.

Ma sente un mostro che la tiene in gabbia,

Che le ricopre la strada di mine.

E ho detto a Coraline che puo crescere,

Prendere le sue cose e poi partire.

Ma Coraline non vuole mangiare no,

Si, Coraline vorrebbe sparire.

Maneskin. «Coraline»[2].

***

Ноябрь 2013 года.

Однокомнатная хрущевка на выезде из Петербурга.

Входная дверь в квартиру с грохотом закрывается, заставляя тело девочки содрогнуться так, словно по нему пропустили разряд электрического тока.

— Даш, иди в комнату, закройся, и сиди тихо. Я сейчас вернусь, — девушка с рыжими волосами отводит дочь в спальню, и ждет, пока та замкнет защелку. И так каждый вечер.

Одиннадцатилетняя Дарья прислонилась ухом к двери, теребя пальцами кончики красных волос, в то время как ее пульс отдавался грохотом в ушах. Сейчас она боялась не за себя.

— Валер, чего ты от нас хочешь? — на пороге стоял мужчина в голубом и весьма потрепанном спортивном костюме, лицо густо заросло щетиной, а в руке находилась пустая бутылка от алкоголя. Казалось, от него несло перегаром и потом за километр.

— Шлюха! Это мой дом. Ты не даешь мне видеться с моим ребенком! — хлопок. На этот раз не дверью. Он дал девушке пощечину.

— Ты снова пьян, иди, проспись. Все, уходи. Это квартира моей мамы.

— Я никуда не пойду! — муж Яны достает из кармана перочинный нож. — Либо ты мне сейчас приводишь ее, либо я…

Он не успел договорить предложение. Истошный женский вопль разнесся по всем этажам подъезда.

***

Перед глазами все расплывается, в горле ком, а шрамы на спине от того дня безумно горят.

— Все нормально? — вновь Манфьолетти. Порой появляется едва ли контролируемое желание заорать ему в лицо «дайте мне уже спокойно сдохнуть». Однако Соколова все еще в относительно здравом уме и помнит, кто это такой и что ей за это может быть.

— А? Да, все в порядке. Ничего такого.

— Как знаешь, — мужчина равнодушно пожал плечами. — Мы почти прилетели.

Девушка кивнула и снова отвернулась.

Она никогда не была в Италии, но ее всегда туда влекло. Тянуло, точно магнитом. А теперь она в этой стране на целый год.

«Ха-ха, да он же конченый! Меня быстрее пристрелит кто-нибудь из его дружков, или я скончаюсь от анорексии, — снова мысли. — Черт, один год. Эти слова из его уст звучат так, словно мне дали срок на зоне»

— Уважаемые пассажиры, пристегните ремни, сейчас будет совершаться посадка самолета.

***

Рим.