— Ваш вес составляет двадцать девять килограмм! И это при росте метр шестьдесят!! — а вот сейчас даже Соколова была в шоке. Она не знала, радоваться ей, или плакать. Она пробила свой минимальный вес, сама того не замечая. Даже наоборот: Дарья была полностью уверена, что набрала, из-за чего ей было попросту страшно становиться на весы. После данных слов доктора, Манфьолетти подавился кофе, едва не расплескав его себе на рубашку. Он тихо выругался на итальянском, затем поднялся со своего места.
— Mazzarino, andiamo, usciamo.[2]
Девушку оставили одну, в ее спальне. Интересно, это конец? История даже не успела толком начаться, а уже заканчивается…
***
— Насколько все плохо? — Манфьолетти быстро заговорил на итальянском, чтобы Соколова не догадалась содержания их диалога. Хотя какой в этом вообще был смысл, если Алессандро и так собирался обо всем ей доложить?
— Если повезет, то ей осталось месяца четыре. Если же она так и продолжит стремительно терять вес, то месяц-два — в лучшем случае. Еще три-пять килограмм и, — он запнулся. — Масса тела критически низкая. ИМТ около одиннадцати единиц, — специалист тяжело вздыхает. — Диагноз: нервная анорексия и нервная булимия. Зубы в ужасном состоянии…
— А что теперь делать? Ее можно как-то вернуть в жизнь? — какая-то странная надежда, и желание кому-то помочь, овладели Алессандро. С чего бы это вдруг? А кто знает… Возможно, он просто хотел получить наследство. А возможно, что даже он сам не знал ответа на этот вопрос.
— Можно, но нужен хороший психиатр, и требуется наблюдение врача. Имейте ввиду, что лечить голову не так-то просто. Шансы на победу болезни есть, но детей она уже вряд ли сможет родить, даже если захочет. Да и вообще, мало вероятно то, что у Дарьи восстановится цикл, ибо вторичная аменорея, длинной в три года, не оставляет много надежд…
— Я понял. Спасибо за помощь.
***
— Дура, ты чем думала, когда с собой это вытворяла? Нет, я просто не понимаю!! Тебе в действительности нравится то, как ты сейчас выглядишь? Да у тебя уже кожа прозрачная! Ты будто героином ширяешься! Ох, поверь, я-то знаю, о чем говорю… В последний раз спрошу: ты точно не хочешь пройти восстановление? Ты реально хочешь сдохнуть, едва достигнув совершеннолетия? Скажу честно, на тебя мне плевать. Но мне не плевать на все планы, что я выстраивал годами, — со щеки девушки скатывается слеза. Она все еще молчала. Почему же Алессандро насильно не заставит ее пройти лечение? Да потому, что пока человек сам этого не захочет, ни черта не выйдет. Хотя, давайте не будем никого обманывать и сразу скажем, что если придется, то он заставит ее.
— Я здорова! Мне не нужна ваша помощь! — дрожащим голосом кричала Дарья.
— Господи, да Альфредо сказал, что тебе осталось в лучшем случае пожить до конца года! Опомнись, наконец, и спустись с небес на землю! — глаза Соколовой стали еще больше, а паническая атака уже дышала ей в шею. — Еще раз спрашиваю: ты…
— Я согласна пройти лечение, — Манфьолетти даже выдохнул. Только что, он, возможно, кому-то спас жизнь. — Но только при условии, что если я захочу выйти из процесса, то вы не будете против. — Мужчина кивнул.
— Как только приедем в Италию, ты начнешь занятия с психотерапевтом. У меня есть один человек. А пока… пока что начни есть, хотя бы раз в день, — кинул через плечо он, прежде чем покинуть комнату…
1«Се ля ви» (C'est La Vie, иногда по-русски пишется слитно: «селяви») это французская поговорка, в дословном переводе означающая «такова жизнь». Эту фразу произносят в ситуации, когда ничего нельзя поделать, и остаётся лишь смириться с судьбой и принять жизнь такой, какая она есть.
[2] — Мазарини, пойдем, выйдем.
Весь остаток прошлого дня Дарья и Алессандро практически не разговаривали друг с другом. Более того, Соколова даже успела поймать паническую атаку после новостей о ее скорой смерти из-за пищевого расстройства, и едва не вернулась к селфхарму: голос здравого (
Сегодня Манфьолетти весь день будет занят: звонки, посетители, куча бумажной возни с документами… Завтра они уже будут в Марсале. Дарья хотела бы попрощаться с матерью, но при мысли о том, что придется спрашивать у Алессандро на это разрешение, у девушки подгибались колени от страха. Еще вчера она бы рискнула на разговор с ним, но не после того, что произошло вчера.
Утром она горько пожалела, что согласилась на лечение и пропустила слезу из-за дисморфофобии[1], что нашептывала Соколовой на ухо про имеющийся у нее лишний вес и огромные ляжки. Естественно, ни о каком завтраке речи и не шло, ибо голова и расстройство в один голос кричали категоричное «нет».
— Опять всякую чушь читаешь? — Соколова резко подскочила и приняла сидячее положение. Она никогда не привыкнет к его неожиданному появлению. — Завтра у нас вылет утром, в четыре. Прислуга соберет твои вещи. И соизволь присутствовать хотя бы на ужине. — Дверь захлопнулась.
