— Извините, это дело рук русской мафии. А я, к этим ребятам, не очень хочу соваться, — Манфьолетти задумался. — Удалось выяснить только личность заказчика. Точнее, заказчика и его посредника. Но, второй уже устранен.
— А первый?
— В процессе.
***
— Значит, похороны состоятся четырнадцатого числа? — Алессандро подносит к губам чашку, почти до краев заполненную иван-чаем. Они уже добрались до московского дома Соколовой и на данный момент отдыхали в гостиной.
— Да. Отпевать, и хоронить будем в Петербурге. Только вот, я совсем не знаю ее родственников…
— Их и нет, — неожиданно отзывается хриплый и мрачный голос девушки. — Все мертвы. Близких знакомых тоже нет. Кроме Светы, у нее не было подруг. — В комнате повисло напрягающее молчание.
Соколова внезапно сорвалась с дивана и быстро ушла к себе в комнату, после чего и Алессандро оставил кружку на кофейном столике, покидая кресло.
— Дмитрий, будьте осторожны. На вашу семью открыли охоту. Я вам не говорил, но… на Дарью тоже уже совершали нападение, восемь дней назад. И эти покушения связаны. Заказчик один, хотя и исполнители разные. Однако, русские мне не по зубам — я вам ничем не смогу помочь, — он разворачивается и неторопливо выходит в коридор. Позже, были слышны глухие шаги по лестнице.
Входит в комнату Соколовой без стука. Впрочем, ничего нового: все как обычно.
— Миленько. — Девушка вздрагивает, но не оборачивается. Продолжает сидеть на подоконнике, глядя в окно.
«Все почти как в тот вечер, 28 августа» — зачем-то замечает в мыслях Алессандро.
Оливковые обои, темно-зеленые, почти черные, шторы, двуспальная белая кровать из всеми известной «Икеи». На полу мягкий пушистый ковер, а стены украшают постеры с музыкальными группами (куда же без «Arctic Monkeys») и…
— Картины? — много картин. Манфьолетти оказывается у одного из полотен, сканируя его взглядом: морской пейзаж — практически классика. Закат, на горизонте горы, а в воде, наравне с отражением солнечных лучей, плывут кораблики. Снизу инициалы Соколовой. — Ты рисуешь?
— Вы так удивляетесь, будто не знали, — она соскальзывает на пол, чтобы подойти к Алессандро, но изображение перед глазами внезапно начинает плыть. Едва успевает схватиться за край подоконника, чтобы не улететь на дорогую паркетную доску. В ушах звенит, перед ней все начинает затягиваться черной пеленой, тело не слушается — словно налито свинцом. Прислоняется спиной к батарее, прежде чем окончательно потерять связь с внешним миром.
Приходит в себя, когда за окном уже потемнело. Лежит на своей кровати, накрытая пледом. Поворачивает голову влево, замечая Манфьолетти. Тот вальяжно устроился в кресле, вновь читая Булгакова. Дарья скоро будет ненавидеть «Мастера и Маргариту» только потому, что данный роман смог понравиться такому, как Алессандро.
— Очухалась? — резко и весьма грубо задает вопрос, качая в руках рокс, наполненный алкоголем. Жидкий янтарь обволакивает стекло, переливаясь из стороны в сторону, пока сосуд не опустошается залпом. — Ну что, дальше будешь голодать?
— Вот же черт, — девушка досадно выдохнула, поднимаясь в кровати. Она смогла убедить своего отчима в том, что находится в ремиссии. Однако если он узнает про этот обморок…
— Ты совсем, что ли дурочка или прикидываешься? — одним движением захлопывает книгу в твердом переплете и откладывает ее на подлокотник. — Четыре месяца! Четыре. И это — в лучшем случае! — Рокс со звонким стуком опускается на пол. — Если верить Мазарини, то твои похороны, при нынешнем-то состоянии, организовываем уже в октябре, — слова оседают на барабанные перепонки, точно плевок на тротуар. — Контракт у нас на год, заметь. Не хочешь подумать о сохранности жизни своего отчима?
Соколова тяжелым грузом падает обратно на кровать, не подавая никаких признаков жизни.
— Эй, ты меня слушаешь? — молчание. Алессандро настороженно стягивает очки со своей переносицы и поднимается на ноги. — Ты в сознании?
— Пристрелите меня, — глаза, окаймленные рыжими, практически красными ресницами, распахиваются и безжизненно смотрят в натяжной потолок.
— Я тебе на идиота похож, или что? — Алессандро наигранно, а может, даже с легкими нотками истерики, рассмеялся. — Да иди ты. Тупая, конченая, недалекая дура.
Хлопает дверью. Но не громко. Наверное, не хочет, чтобы Русецкий услышал ссору.
***
Вчерашний день прошел как в тумане. Алессандро пытался заставить Соколову что-нибудь съесть, однако его попытки не увенчались успехом. Достижением уже являлось то, что она стала добавлять в кофе молоко. Обычное, коровье молоко. Не растительное и не обезжиренное.
Этим утром Дарья проснулась в шесть, от уже успевшего стать привычным «Соколова, вставай немедленно» и поплелась в душ. Но, если честно, ей хотелось всех послать, зарыться в подушках и пролежать мертвым камнем еще месяц. Полностью отсутствовало какое-либо желание идти на эти треклятые похороны. Собственно, как и желание жить эту жизнь.
