– И именно он – тот, за кого ты хочешь замуж?
– Да.
– Милая девочка, он весьма небогат, – напомнила мать. – Учти, жене молодого Гая Юлия не купаться в роскоши.
– Не ради роскоши выходят замуж.
– Рад, что ты это понимаешь. И все же я выбрал бы для тебя не его, – сказал Котта, по-настоящему огорченный.
– Хотелось бы знать, отец, почему?
– Странная у них семья. Очень, очень необычная. К тому же они – и идейно, и кровными узами – связаны с Гаем Марием, с человеком, которого я просто ненавижу.
– А вот дядя Публий любит Гая Мария.
– Твой дядя Публий иногда способен заблуждаться. Тем не менее он не настолько одурманен своими бредовыми идеями, чтобы выступать в сенате против собственного класса, чего не скажешь о роде Гаев Юлиев! Твой дядя Публий служил с Гаем Марием много лет. Понятно, что их многое связывает. Старый Гай Юлий Цезарь принимал Гая Мария с распростертыми объятиями и детям своим привил уважение к нему.
– Разве Секст Юлий не женился на одной из младших Клавдий? – спросила Рутилия.
– Да, кажется.
– И брак их счастлив. Может быть, сыновья не столь привязаны к Гаю Марию, как ты думаешь?
– Отец, мама, – вмешалась Аврелия, – право решать вы предоставили мне. Я хочу выйти замуж за Гая Юлия Цезаря – и все, – достаточно твердо, но без заносчивости произнесла она.
Котта и Рутилия поняли: дотоле холодная Аврелия влюбилась.
– Ну что ж… – отрывисто сказал Котта, понимая, что ничего не попишешь. – Ладно, валяй! – Жестом он приказал жене и племяннице уйти. – Пришлите ко мне секретарей. Мне надо написать тридцать семь писем… А потом я пойду прогуляюсь. Повидаю Гая Юлия. Я имею в виду обоих Гаев Юлиев. И отца, и сына.
Письмо-образец Марк Аврелий Котта прочитал вслух:
Секретарь смотрел на Котту широко открытыми глазами.
– Что пялишься? Хватит сидеть, переписывай! – грубо прикрикнул Котта, всегда такой спокойный. – Мне нужно тридцать семь копий в течение часа. Каждая – на имя одного из этого списка. – Он показал список. – Подпишу сам. Затем пошлешь, чтобы их немедленно вручили адресатам лично.
Секретарь сел за работу.
Много появилось у Котты завистников и недоброжелателей, когда новость распространилась. Ибо ясно было, что выбор Аврелия сделала по любви, а не по расчету. С одной стороны, это позволяло неудачникам легко забыть свое поражение. С другой – претендентам на руку Аврелии обидным казалось уступить младшему сыну простого члена сената, пусть даже такого знатного рода. Счастливчик был к тому же весьма хорош собою, и это особенно уязвляло получивших от ворот поворот.
Оправившись от первого потрясения, Рутилия отнеслась благосклонно к выбору дочери.
– Подумай о ее будущих детях! – мурлыкала она на ухо Котте, надевавшему тогу с пурпурной каймой перед визитом в особняк Юлия Цезаря. – Если не думать о деньгах, то это наилучшая партия для Аврелиев, не говоря уж о Рутилиях. Юлии – живая история Рима!
– Ты все о родословной, – ворчал Котта.
– О Марк Аврелий, ведь это очень неплохо! Родственная связь с Марием основательно поправила состояние Юлия. Я не вижу, что мешало бы юному Гаю Юлию сделаться консулом. Я слышала, он очень умен.
– Красив тот, кто красиво поступает, – ответил Котта поговоркой, оставаясь при своем мнении.
Как бы то ни было, для визита к Цезарям он выбрал лучшую тогу, да и сам собою он был красив. Портило его только багровое лицо – как у всех Аврелиев. В их роду мужчины, увы, долго не жили, поскольку были весьма подвержены апоплексии.
Встретил Котту управляющий:
– Извини, Марк Аврелий, я пойду справлюсь… Видишь ли, хозяин нездоров.
Котта впервые услышал о болезни старшего Цезаря, но тут же вспомнил, что старика действительно давненько уже не видели в сенате.
– Я подожду.
Управляющий вернулся быстро.
– Гай Юлий примет тебя, – доложил он и проводил Котту в кабинет. – Я должен тебя предупредить… Не пугайся его вида.
Хорошо, что управляющий сказал об этом заранее. Котта был подготовлен и сумел скрыть свое потрясение, когда хозяин дома протянул ему костлявые пальцы для бессильного рукопожатия.
– Марк Аврелий! Рад тебя видеть. Садись же! К сожалению, я не могу подняться. Управляющий, должно быть, сказал, что мне несколько нездоровится. – Чуть заметная улыбка тронула его тонкие губы. – Это эвфемизм, конечно. Просто я умираю.
