– С чем тебя и поздравляю!
Лерка по-прежнему старательно избегает смотреть на меня… я же, наоборот, внимательно, очень даже внимательно смотрю на неё. Смотрю, и…
И вновь лицо Лерки, грязное, измождённое, осунувшееся, вдруг показалось мне в неровных прыгающих отблесках пламени совершенно незнакомым и в то же время удивительно прекрасным.
И как я раньше этого не замечал? И почему я не замечал этого раньше?
Лерка, наконец-таки, замечает этот мой пристальный взгляд.
– Чего уставился? В первый раз увидел, что ли?
– Может, и в первый…
Вновь раздаётся громовое рычание, но уже где-то далеко внизу. Потом тишину ночи вдруг прорезает чей-то пронзительный, то ли вопль, то ли хохот. Где-то, в противоположной стороне, незамедлительно отзывается такой же пронзительный вопль-хохот… и снова вокруг лишь тревожная, изматывающая душу и тела тишина.
– Ушёл, – говорю я, имея в виду, конечно же, льва… и Лерка, разумеется, сразу же поняла, о чём это я говорю…
– Он каждый вечер, считай, является. С тех самых пор, как Витька…
Не договорив, Лерка запнулась и замолчала.
– Что, Витька? – настораживаюсь я. – Ну, договаривай, договаривай!
– Да так, ничего!
Подойдя к Лерке вплотную, я осторожно, двумя пальцами приподнимаю её подбородок… наконец-таки наши глаза встречаются…
– Слушай, Лерка, я уже в норме! И всё, что бы ты сейчас не сказала…
Но оказывается не всё. Оказывается, этот сукин сын не стал тратить ни сил, ни своего драгоценного времени на то, чтобы похоронить их по-человечески, Серёгу и Жорку. Он просто сбросил тела в ущелье… и этот самый лев, в первую же ночь…
– Не надо! Не рассказывай дальше!
Я вновь сижу у костра, смотрю на бешено взметающееся вверх багровое его пламя… и ни единой связной мысли нет в голове моей.
Я лишь молча и бездумно смотрю в пламя костра…
Лерка давно спит. Это я предложил ей пойти спать, и она пошла. Без единого слова, тихо и послушно. Словно ребёнок, отсылаемый бай-бай строгими родителями…
А я смотрю в пламя костра…
И пытаюсь думать о Витьке. Не об этом… о том, прежнем Витьке из такого недавнего и такого далёкого моего прошлого. Вернее, такого далёкого моего будущего…
Потом мне внезапно вспоминается Наташа, и я понимаю вдруг, что всё это время не переставал любить её. И она тоже продолжала любить меня всё это время, так что Серёга был прав…
Впрочем, о Серёге я предпочитаю не думать. Как и о Жорке…
Что же касается Ленки, то тут в памяти моей образовался некий провал, чёрная некая зияющая пустота. Память моя старательно обходит всё, что связано с Ленкой… но совсем не думать о Ленке я тоже не могу…
Чтобы отвлечься, я принимаюсь думать о наших шансах. Есть ли они у нас, вообще, эти шансы на выживания… имеется ли у нас хоть один-единственный шанс выбраться из чёртовой этой передряги? Выбраться, если уж не целыми и невредимыми, то, на худой конец, хотя бы живыми. Один-единственный, самый, что ни на есть малюпасенький шанс… есть ли он у нас?
Шансов у нас не было никаких, и я отлично это понимал. Даже если мы с Леркой сумеем отыскать злосчастную ту пещеру (если сумеем, я повторяю), даже тогда, в самом благоприятном этом случае нам, увы, ничегошеньки не светит. Ничегошеньки…
Разве то только, что подохнем мы сами, без постороннего, как говорится, вмешательства. От голода и холода, в кромешной зловонной тьме пещеры, зато сами. Здесь же нам просто не дадут умереть самостоятельно…
И вновь мысли мои, ни с того, ни с сего, перебросились вдруг на Витьку с Ленкой. Где они сейчас, живы ли?
Я представил, как пробираются они вдвоём сквозь мрачные сплошные эти джунгли. Представил и даже содрогнулся.
Как бы не переменилось моё к Витьке отношение, такого даже сейчас, даже в мыслях не пожелал бы ему. Ленке – тем более…
А может, они нашли уже тот вход? Или просто сидят сейчас тоже в какой-либо пещерке, наподобие нашей, и тоже смотрят в огонь костра или спят…
Или…
Я вдруг совершенно отчётливо представил себе это самое «или», и лишь до боли закусил нижнюю губу.
Чёрт, оказывается Ленка не так уж и безразлична мне!
– А Лерка? – тотчас же напомнил внутренний голос. – Ты совсем запутался, парень!