В пляшущих, огненно-красных отблесках его пламени было что-то первобытное, дикое… пугающее и притягивающее одновременно. И мне невольно подумалось, что, наверное, так вот, тревожно и заворожено, должен был смотреть на первый свой костёр наш далёкий предок, получеловек-полузверь. И не оттуда ли, не из тьмы ли тысячелетий сохранила для нас цепкая человеческая память это странное благоговейное чувство душевного преклонения перед огнём. И, в первую очередь, огнём костра, самого древнего, самого первого, но так и не прирученного по-настоящему…
Трещал костёр…
– Чай вскипел! – объявил Жорка, снимая котелок с огня. – То есть, не чай, а кипяток покуда. А заварка где?
– На вот, бросай! – Наташа протянула Жорке горсть трав, предусмотрительно ей собранных. – Да не рассматривай ты их, бросай скорее!
– А чего тут? – подозрительно спросил Жорка. – Зачем это?
– Вот чудак! – Наташа весело засмеялась. Ты что, чай из трав никогда не пил?
Жорка ничего не ответил. Он по-прежнему продолжал мрачно и недоверчиво изучать содержимое Наташиной ладони.
– Да тут ничего вредного нет, – сказал я. – Вот это чабрец. Слыхал о таком?
Как выяснилось, Жорка о таком даже и не слыхал.
– А это что?
– Это зверобой.
– Зверобой? – оживился Жорка, с явным интересом рассматривая растение. – Это тот, из которого настоечку…
– Тот самый! Так что, бросай и не сомневайся!
Успокоенный Жорка самым решительным жестом сунул в котелок всю предложенную охапку. Потом, по совету Наташи, вновь поставил котелок на огонь.
Сергей подбросил в костёр веток.
«Поделом тебе! – мысленно произнёс я. – А ты чего хотел-то?! Мямля, тряпка, размазня, стихоплёт чёртов…»
Тут я замялся, выискивая словцо поувесистее.
– Ба, знакомые всё лица! – весело воскликнул Сергей, пристально вглядываясь в темноту. – Рыбаловы наши, кажись, идут!
Это и в самом деле были они. Мокрые, перемазанные с ног до головы речной тиной, но зато весёлые и довольные до невозможности.
– А ну, кажи добычу, сын мой! – сурово потребовал Сергей. – Или нет ничего?
– Как это нет! Вот!
И Витька важно вытряхнул на траву несколько рыбёшек, размеры коих при известной доле фантазии можно было даже отнести к разряду средних. При известной доли фантазии, я повторяю…
– И это всё? – разочарованно спросила Наташа. – Да самая мелкая из тех щук, что Жорка приволок, весь ваш улов перевесит!
Витька помрачнел.
– А вот эту рыбку я поймала! – радостно сообщила Ленка. – И ещё одна… сорвалась…
– В общем, маловато! – подвёл итог Сергей. – Даже для такого «спеца» как ты – явно недостаточно…
– Ну, не клевала, что поделаешь!
Наташка многозначительно хмыкнула и бросила быстрый взгляд в мою сторону.
А мне было так плохо, до отвращения плохо, как никогда в жизни плохо. Не то, чтобы я возненавидел вдруг Витьку, хоть что-то такое в душе шевельнулось, не скрою…
Но Ленка, Ленка! Ведь она сама… сама вызвалась пойти с ним…
Дальше я старался не думать.
Трещал костёр…
Украдкой я взглянул на Ленку, так, словно пытаясь рассмотреть в ней что-то новое, что-то такое, что подтвердило бы или, наоборот, напрочь опровергло все мои подозрения. Я пытался найти в ней какую-то перемену… и в то же время невольно страшился этой перемены…
Ну и пошла, подумаешь! Ну, почему сразу же бог весть о чём думать! А, может… может, они и в самом деле всё это время тихо и мирно удили рыбку? И всё… и ничего кроме. А рыбка эта и в самом деле из рук вон плохо клевала. Ну, не желала она сегодня клевать, рыбка эта нехорошая…
Но я то слишком хорошо знал Виктора свет Котофеича, чтобы удовлетвориться этим «и ничего кроме». Я смотрел на Ленку, и тоска, острая, щемящая тоска всё сильнее и сильнее сжимала моё сердце…
Где-то я читал (не помню, где именно), что когда-то Всевышний разбил какие-то там единые целые на половинки: мужские и женские. И с тех пор люди ищут свои недостающие половинки. И так трудно найти именно свою, не чужую… но ещё труднее, чтобы и она поняла, что ты – это и есть её недостающая половинка…
«А Наташа? – сразу же напомнил о себе неугомонный внутренний голос. – Так кто же из них двоих твоя настоящая половинка? Или обе сразу?»
«А пошёл бы ты! – вяло ответствовал я ему. – Не трави душу!»
В это время Ленка, словно почувствовав на себе мой пристальный взгляд, вдруг подняла голову, и я, захваченный врасплох, так и не успел отвести глаза и…
И всё исчезло. И костёр, и люди, сидящие возле костра… и даже сама ночь…
Всё исчезло. Всё и вся…
Не отрываясь, как заворожённый смотрел я в бездонную глубину её глаз, а в них чёртиками прыгали огоньки костра… и ничего нельзя было прочесть, разобрать в бездонной их глубине…
«Я люблю тебя, Лена! – мысленно говорил я ей. – Неужели ты этого ещё не поняла?! Я умру… я просто не смогу жить без тебя!»
А она всё смотрела и смотрела на меня… а, может быть, сквозь меня… И улыбалась чему-то своему, ко мне определённо не относящемуся. А, может, и относящемуся, кто знает. Ведь смотрела то она именно на меня. Как и я на неё. И взгляды наши, случайно соприкоснувшись, замерли, словно не в силах разъединиться…