Потом мы вновь просто сидели у костра и молча смотрели на огонь. Что-то первобытно-жестокое и в то же время такое уютное, домашнее было в бесконечной бешеной пляске его пламени… и, одновременно, что-то беспричинно тревожило меня в нём. И я снова вспомнил давешний свой сон, вспомнил, но так и не смог объяснить даже себе самому, в связи с чем я его сейчас вспомнил. Ни к селу, как говорится, ни к городу…
Сергей наклонился к Наташе и что-то зашептал ей на ухо. Она взглянула почему-то на меня, потом пожала плечами и молча кивнула.
– Мы тут смотаемся быстренько по одному адресу, – сказал Сергей вставая. – Скоро вернёмся.
– А хоть бы и не скоро, плакать не будем! – Витька повернулся в Ленкину сторону. – Да, Лен?
Ленка ничего не ответила, а Наташа встала и, подхватив Бульку на руки, молча пошла в сторону машины. Сергей за ней…
– Так что, можете не торопиться! – крикнул Витька им вслед.
– Слушай! – шумно задышал мне в ухо Жорка. – А у тебя тут, это… ничего такого нету? Ну, чтоб для сугреву души…
Я отрицательно мотнул головой.
– Так, может, у них, у кого? – Жорка посмотрел в Витькину сторону. – У него, может? Я б заплатил… потом…
– Чудак человек! – даже рассмеялся я вполголоса. – Да у нас тут всё общее и всё бесплатное! Ну, нету, нету у нас ничего, можешь мне поверить!
Жорка заметно скис и заскучал.
– Спать пора! – тут же заявил он, зевая во весь рот, и тоже встал. – Куда, это, мне…
– Правая палатка – мужская, левая – женская! – вставил Витька (как же без него!), невинно хлопая редкими ресницами. – Тебе, это… в какую?
– В среднюю!
Жорка, тяжело пыхтя и отдуваясь, лезет в палатку. В правую, разумеется.
И мы остаёмся втроём…
И по-прежнему тихо и как-то по-особенному умиротворённо трещит костёр. И ночь уже вовсю властвует над миром, и блестят её чёрные крылья, густо усыпанные холодной млечной пылью. И тишина… такая особенная тишина вокруг. Я даже как-то и не представлял себе раньше, что тишина может быть такой полной. Даже птиц не было слышно… и мы тоже невольно приумолкли, словно боясь одним неосторожным словом спугнуть, разрушить хрупкую эту тишину…
Самая короткая ночь в году…
Самая волшебная…
В чём конкретно заключается её волшебство – я не знал, но Ленка сидела напротив, и ещё ничего не было ясно… надо вот только как-то незаметно с Витькой объясниться. У меня много, ох, как много накопилось для плодотворного сего разговора…
И, вообще, что это за манеры такие нахальные у нашего Кота Котофеича!
Но тут что-то вдруг изменилось. Я как-то не сразу и сообразил, что именно стало вдруг не так, но это «что-то», невидимое и неосязаемое это «что-то», тем не менее нагло и назойливо вторглось в волшебную тишину июньской ночи, и, чем дальше – тем всё наглее и всё назойливее. Я прислушался и… ничего конкретного так и не услышал.
Витька тоже навострил уши.
– Едет кто-то, – произнёс он с лёгким оттенком беспокойства в голосе. – И, кажись, сюда прёт!
– А, может, это наши уже возвращаются? – предположила Ленка, тоже прислушиваясь.
Витька отрицательно мотнул головой.
– Не! Мотоциклы… несколько…
И тут я тоже услышал их. А потом и увидел. Мы все увидели.
Три ослепительно-ярких фонаря вынырнули внезапно из шаткой ночной темноты, полоснули светом по палатках, исчезли на мгновение в темноте… и вновь появились где-то совсем рядом, принявшись долго и настойчиво кружить вокруг нашего микролагеря. Один круг, второй, третий… Глушителей у этих идиотов, кажется, не было и в помине… во всяком случае, трещало так, что у меня мгновенно заложило оба уха сразу. А тут ещё дым их вонючий…
Из палатки на четвереньках вывалился взлохмаченный Жорка.
– Чего тут у вас такое?
– Да вот, гости пожаловали! – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как откуда-то изнутри уже подымается такое знакомое, пьянящее, радостно-злое возбуждение.
Сейчас… сейчас я выплесну к чертям собачьим всю эту дрянь, что накопилась в душе… господи, сколько же её накопилось за один-единственный сегодняшний день и вечер! Отыграюсь, ох, как отыграюсь, на этих вот сопляках отыграюсь! Только бы не уехали!
В том, что это были именно сопляки, я ни минуты единой не сомневался. Только бы остановились!
И они остановились, картинно, в ряд. Но фары не вырубили, тарахтелки свои вонючие глушить тоже пока не собирались.
Витька вопросительно взглянул в мою сторону. Вопросительно, и даже немного с тревогой. Я пожал плечами.
Виктор Андреевич терпеть не мог драк. В отличие от меня. Да и драться он был, если честно, не шибко великий мастер, в чём мне, не раз и не два, пришлось лично и с глубоким прискорбием убедиться. Я даже как-то подумал, а что было бы, если б соединить в одно единое целое Витькины выдающиеся способности по части совращения противоположного пола с моими (сомнительными, правда, но уж какие есть) способностями по мордобойно-зубодробительной части? Представляете, какой супермужик получился бы!
Но, увы! Сие, как говорится, из области фантастики.