Стеклов, пил уже третий сутки…
Наутро, Бунина отвезли на заставу Султаева. Его уже ждали саперы 46 бригады. Они скромно остановились недалеко от заставы. Два БТРа; испачканные, чумазые солдаты; блеклые бушлаты, стоптанная обувь. Перепутать с кем-либо другим — трудно, в руках саперные щупы.
Егор не любил прощаться, но еще больше ему не нравилось встречаться с кем-нибудь на маршруте. Встречаться на маршруте с другими саперами ему не нравилось совсем. И дело было даже не в соперничестве, несмотря на то, что конкуренцию им подсознательно навязывал ежемесячно получаемый из штаба Группировки анализ обнаруженных фугасов, с указанием лучших и худших саперных подразделений, которые оценивались по двум основным показателям: первый — количество обнаруженных фугасов, второй — количество санитарных и безвозвратных потерь. При равных показателях сравнительного анализа минной обстановки за Группировку, к примеру, между двумя подразделениями, число обнаруженных фугасов перекрывало число потерь, и с этим Егор никак не хотел мириться. Число обнаруженных фугасов, к которому плюсовались и те фугасы, что были приведены боевиками в действие, но по каким-то причинам не нанесли ущерба, была значимее даже при наличии больших потерь. Одним словом, подразделения, где потерь, как и количество обнаруженных фугасов, было низким, занимали и соответствующие низкие места. Кроме прочего, главенство числа обнаруженных фугасов было настолько велико, что уже не имело значения, чьи фугасы обнаруживают саперы на маршрутах — «чеховские» или свои. Поэтому для повышения показателей, саперы стали прибегать к симуляции обнаруживаемых взрывоопасных предметов. Часто думая об этом, Егор склонялся к тому, что истинным фугасом обнаруженным саперами на маршруте движения можно было считать то, что унес одну или несколько жизней. Жизнь сложилась таким образом, что в погоне за фугасами, а точнее за цифрами, все словно посходили с ума. Что скажешь, такая вот магия чисел!
Но и это была несовсем истинная причина, влиявшая на отношение Егора к другим саперным частям и подразделениям. Все было намного проще и приметивнее, Егор, глядя на других, неожиданно осознавал свою обреченность, видел ее в них, — других саперах, словно смотрел на себя со стороны.
Тем не менее, у заставы Егор и Валентин прощались искренне, и с сожалением, будто прощались навсегда, потому что оба знали, что продолжительность жизни сапера исчисляется случайными встречами, и числами, как игрой в рулетку.
В городе, на маршруте, было тихо. Но Егору было неспокойно. Вместе с Егором, но только в десанте бронетранспортера ехал начфин бригады капитан Кузин. Капитан, ставшим заклятым врагом Егора, ехал в Октябрьскую комендатуру, по своим важным делам. Все это время Кузин ехал под броней машины и не выглядывал, не выходил, даже если остановки были продолжительными или намеренно продолжительными.
Заглядывая внутрь, Егор пытался сдерживаться, но не мог и потому воркотал:
— Кузя, ты, хотя бы пробздеться выходи! Небось, ноги совсем затекли? Или ты в штаны уже наделал?
— Пошел ты… — отвечал Кузин, и ничего более.
Он злобно поглядывал в ответ, но в этом озлобленном взгляде Егор читал нечто глубокое, — в них была не злость, в них был страх. Конечно, Кузин боялся не Егора. В это самое время, много чувств сплотилось в его сердце. То был и душевный дискомфорт, и неприязнь к Егору, к вынужденному совместному путешествию, и собственная неуверенность, и неукромность внутреннего пространства БТРа, куда бесконечно, то грузились, то выгружались чумазые рахитичные солдаты. Вся эта враждебность и недоброжелательность, консолидируясь, создавала неуемную смесь гнева и тревоги, от которой Кузину не удавалось избавиться на протяжении всей дороги. Раздражали и частые остановки у застав и блокпостов, куда офицеры, включая и некоторых солдат разведывательного дозора, заходили, оставаясь там надолго.
Кузину, несомненно, хотелось выйти из машины, но жутко не хотелось встречаться с Егором вне «брони», который мог внезапно выйти из опорного пункта. Тот негатив, что однажды вылился на свет, сейчас казался капитану Кузину такой скверностью, что уже сразу после того совещания начфин жалел, что поддавшись всеобщему настроению подлил масла в бешеный костер:
