«Бешеный костер… — думал Кузин про Биса, коченея в промерзлом БТРе. Он кутался в новенький бушлат, и у него уже возникало желание схватить то промасленное солдатское одеяло, что лежало сейчас без надобности в ногах наводчика, и укутать в него свои озябшие дрожащие колени. — Я даже не знал этого Биса — кто он, что он… И честно признаться, мне было даже не интересно, что он натворил! — Думал Кузин. — Сколько раз я думал о том, что это скверно, когда видишь травлю другого человека, поддаваясь, принимаешь сторону сильную. Принимаешь потому, что самому хочется быть именно по эту сторону, а не обратную. Принимаешь, потому что сильная рука уже все решила, и занеслась над гневливой, непокорной головой, как секира. В такие моменты почему-то нет сочувствия, нет сострадания, нет ничего… Есть ситуация, и есть ты — невольный эгоист», — думая так, Кузин смотрел в небольшую круглую бойницу бронетранспортера на свет и тени мелькавшие снаружи. Кузин сидел в полумраке машины, куда свет попадал только через эти небольшие окошки, командирский люк, над которым где-то сверху сидел Бис, и щели, образованные стоящими в десантных люках наблюдателями, сидел в холодном ознобе, мрачнее тучи.
Водитель, чья голова находилась за пределами бронемашины, торчала поверх люка, получая команды из-вне, что-то неразличимое и невнятное, и едва долетающее до Кузина с потоком холодного воздуха. Бронетранспортер, внутри которого свистел пронзительный и колючий ветер, плавно качался и шумно сбрасывал скорость на поворотах, набирал ее снова и где-то снова тормозил, пока не остановился совсем.
— Комендатура! — прокричал Бис, склонившись к люку и сидевший у башенного пулемета наводчик, мгновенно продублировал сигнал в сторону сидящих разведчиков. Двое солдат, натренированными отточенными движениям: один — выдавив верхнюю створку десантного люка, натянул стопорный трос, другой — сдернул скобы креплений, освободив нижнюю его часть, выпустив ее наружу.
В глаза ударил яркий свет. Кузин, не сразу сообразил, что команда не касалась солдат, а относилась к нему лично, касалась его одного. Начфин догадался об этом спустя мгновение, завидев безразличную неподвижность саперов. — Начфин, твой выход! Комендатура…
— Иду, иду… — закопошившись, пробормотал капитан Кузин.
Выпрыгнув обеими ногами в грязь, застыл, поглядев поочередно, то влево, то вправо. Расстроившиеся от яркого света глаза, не давали ему сориентироваться, поправляя небольшой рюкзак на плече, Кузин переспросил:
— А где она… комендатура?
— Поехали, потихоньку… — скомандовал Егор водителю. — Комендатура? — ехидно переспросил Егор у Кузина. — Вон… Дворец Дудаева видишь? — Егор показал направо, где вдалеке виднелись останки разбитого высокого здания похожего издалека на грудную клетку обглоданного сгнившего животного. — А туда, — Егор показал на юг, — по улице Сайханова — комендатура… километра через два! А это… площадь «Минутка»… — уже кричал отставшему капитану Егор, — то, что я тебе обещал! Закроешь себе лишний денек! Пусть хоть один из них будет оправданным! Газуй!.. — снова скомандовал Егор для водителя, и с рывком машины еще стоящий на ногах Егор плюхнулся на подстилку-подушку.
— Вот, сука! — прошипел Кузин, но Егор его уже не слышал.
Из облака дыма выпущенного первым бронетранспортером, показалась вторая бронемашина, и уже было не ясно где и что делает капитан Кузин. Реализация однажды обещанной угрозы приятно обрадовала Егора и то, что это произошло, что «правосудие по Егору» — свершилось и что «на это воля Божья» — он и наказал, как утверждали сочувствующие люди, искрилось не долго, неожиданно сменившись тревогой за человека, для которого военное дело заключалось лишь в цифрах, дебетах и кредитах. На секунду, Егор представил, как пробирается Кузин к своим, по вражеской территории, грязный и оборванный, безоружный и отчаявшийся, от стены к стене, от пенька к деревцу, под неяркий лунный свет идет он к своим, жадно хватая воздух и скуля, в ночи как подраненная собака. Сбившись в калачик, спит, пережидая день в тылу врага, чтобы ночью, под покровом лиловой темноты продолжить свой опасный путь, путь за линию фронта…
«Может, вернуться… — сжалось сердце Егора, как тут же старой раной заныла злая обида, — Ну уж, нет!»
Егор, категорически отверг мысль вернуться. Успокоил себя тем, что итак обманул Кузина в расстоянии до комендатуры, которую было видно с того места на котором прежде остановились. С того места, где остался капитан Кузин, до комендатуры было пятьсот-шестьсот метров, в противность сказанным двум километрам. Здание было обнесено колючей проволокой, на крыше российский флаг, куда уж понятней.
«Дойдет! — решил Бис. — Если, конечно, не ошибется в направлении бега… Да, да… именно бега, а не ходьбы!»
Егор был уверен на все сто процентов, что Кузин сейчас бежит; и если он не совсем глупый, то бежит в сторону Октябрьской комендатуры, а не за бронетранспортерами разведчиков.
