Помимо одежды, на центральном брусе были прибиты три уличных указателя с названиями улиц и стреляными пробоинами: улица Имама Мансурова, улица Богдана Хмельницкого, улица Маяковского. Под растяжками копроновых нитей на табличках, были вставлены три фотографии — жены и сына; и еще две, где крохотный сын был один.
Егор заметил, что начальник штаба с интересом рассматривает их, и сделался гордым. Доброе и вместе с тем глуповато-насмешливое выражение светилось на опухшем лице Егора.
— Когда встанешь на ноги? — сурово спросил Крышевский, вдруг перебив полные светлости мысли, и не дав Егору опомниться, отрезал. — Мы не можем отправить старшим группы — сержанта… И заменить тебя некем… Вас — двое: ты и Кубриков, но у него свой маршрут… Потерпишь?
— Да… наверное… — неуверенно произнес Егор.
После этих слов, Крышевский снова заговорил. И Егор понял, что речь зашла о сложной оперативной обстановке. Егор, моргая, смотрел на начальника штаба, иногда забывая слушать:
«Как будто я сегодня утром вернулся не из города? А-а!.. — думал Егор, уже догадываясь наперед. — Сейчас… будет уговаривать возглавить разведку завтра. Будет говорить, что доверить столь опасное дело другому, не специалисту, черева-то еще большими человеческими потерями…»
Крышевский говорил много; все его слова превращались в желтые листья и падали на воду, и захваченные течением реки, медленно уплывали вдаль, скрываясь за ее изгибом и пропадая в одном глухом водовороте, а там, бурля и клокоча и сливаясь во что-то, гулко растворялись в горизонте. В этот момент, Егор думал своё. Слова Крышевского, были слышны ему, но казалось, где-то вдалеке, изредка ложась на его мысли. В каких-то местах они совпадали, будучи одинакового содержания и снова расходились. Иногда, Егору казалось, что Крышевский говорил о нем и в то же время не о нем, одновременно: другому… не специалисту… «потере»…
Егор, цеплясь за эти одиночные, четко выделенные в монологе подполковника слова, мысленно выдавал на них опровержения:
«Потеря… — я?! Я тоже ведь не специалист… Я даже не сапёр… я… Я — самоучка! Всюду слышу: один сапёр на один фугас… — и это взаимозачетом, — отличный показатель… Но, нет! Я не хочу, так!»
Но тут же Егор слышал:
— …опытный! Ты знаешь, как разминировать… У тебя уже не одно успешное разминирование! Ты нужен здесь…
Слова Крышевского не казались неприкрытой лестью. Они казались правдой. Ну, кто, когда-нибудь видел человека, способного отказаться от действия, мотивированного высокими словами и похвалой, не подкрепив высокое звание поступком? Егор купился. Просил ведь начальник штаба. Егор почувствовал себя значимым; что, посути, означало для Егора — всемогущим!
Егор засыпал. Он снова и снова слышал повторяющиеся слова Крышевского, тот словно старый патифон, скрипнув, начинал говорить все заново; с действительной ясностью Егор слышал разрывы фугасов и крики, чувство ужаса и сжимающую все его внутренности автоматную трескотню; вздрагивал всем телом, под влиянием колыхающихся в сознании событий, возился; неожиданно слышал чужую противное речь, приоткрывая глаза, видел расплывающиеся солдатские тени и образы… лица многочисленных камикадзе «божественного микадо», снующих в свете неярких ламп по палатке; страшась их, зажмурился, натянув одеяло на глаза; слышал их голоса, звуки, но не мог разобрать произносимого, и снова валился в черную пустоту…
Утро ворвалось в сознание Егора — командой дежурного по роте, выстрелив болью во всем теле. Болела шея. Голова едва держалась на плечах и валилась на бок. Тело ныло и создавало ощущение неподъемности. Болезненные ощущения были образно соизмеримы с последствиями падения с восьмого этажа, но удару оземь предшествовали множественные удары тела о бельевые конструкции для сушки белья, и только затем, финальное: «Бац!»
Егору зафиксировали голову, наложив бандаж на шею.
Инженерная разведка началась.
— Господи, — прочитал Егор, глядя в небо, — это повторяется второй день! Как я им дорог, боже мой! Наверное, стоят в воротах, провожают… машут мне платочком, смахивая скупые мужицкие слезки… — с этими словами Егор оглянулся всем телом.
В воротах «базы» никого не было. Растянутая колонна разведки выносила в них свой «хвост», поворачивая на дорогу.
Утро смердело туманом. Колонна двигалась неторопливо и степенно. Егор шагал осторожно, как по минному полю, и совсем не потому, что боялся очередного подрыва, простой обычный шаг выдавал болезненное ощущение телу, при котором головной мозг словно ударялся о стенки черепа. Бронежилет тянул к земле.
Рядом с сочувствующим видом шел Стеклов Володя, закинув автомат на плечо, как «сказочный» топор, и был похож на дровосека из сказки «Волшебник Изумрудного города». Железный. Негнущийся. С глубоко натянутой на глаза вязаной шапочкой.
«Краповик» Ваня Бондаренко, подошел хулиганистой петушиной походкой шпаны со Сретенки, сплюнул на ладони, растер, и со словами:
— Ну, чё, пацанчики! — достал бутылку с разведенным спиртом. — По псят?!
