В районе улицы Окраинной, до которой оставались считанные метры, кто-то яростно поливал автоматным огнем. Это стрелял Федоров. С перевязанной головой и осколком в глазу, он бегал по палисаднику перед домом, где недавно пострадал от фугаса. Выкрикивая короткие ругательства, и меняя стрелковые позиции, Федоров палил по восьмиэтажкам, отбрасывая опусташенные магазины в сторону. Отбрасывал пустые, пристегивал очередные — снаряженные, продолжая безжалостно давить на спусковой крючок автомата. Его бой был в самом разгаре. Он был возбужден и неуправляем, но сейчас это мало кого пугало. Вбежав в проулок, Егор рухнул на колени. Голова шла кругом и его стошнило.
По приезду на базу Егора уже ждали в медпункте бригады, но он проехал мимо. Шумейкин с медсестрами прибежали в расположение саперной роты сами. Егор лежал на своей постели в грязном. Одетый. Обутый. В голове его, будто жили другие люди, которые разговаривая, доставляли Егору страдания, от чего он морщился и отворачивался, выворачиваясь словно наизнанку.
— Давайте раздевать? — услышал Егор приятный тихий голос. Это был голос женский: мамин голос. Он затих, прислушался, и беззвучно застонал — заплакал, тихими, добрыми и тоскливыми слезами. Егору вдруг вспомнилось самое недавнее детство, когда он еще не был курсантом, не был школьником, а был обычным беспечным ребенком. Когда казалось, нет вокруг счастья и несчастья, радости и горя, а есть одно бесконечное, как небо, мирное представление жизни. И никакой иной она, жизнь, просто быть не может, потому, что есть мамин голос — любовный и нежный. Колыбельный. И ни каким другим, кроме, как нежным и любимым, он быть не должен, как в том далеком и счастливом мире.
…Голос. Как только Егор услышал его, ему вспомнилось, как блестит солнце, на диске маленького зеркальца, и как оно играется на стене солнечным зайчиком, как в этом зеркале ему увиделись, представились жена и сын. Красивое лицо ее прелестно улыбалось Егору, будто не видело на лице Егора слез и страданий. А маленький сынишка, почему-то прятался за мамку, обхватив ее стройную ногу малюсенькими ручонками, выглядывал прищуренным глазом из-за «укрытия» и прятался туда опять…
Стеклов ушел в штаб на доклад, где с нетерпением ждали Егора. Желали заслушивать. Да, впрочем, как позже выяснилось (из рассказа Стеклова), заслушиванием это вряд ли возможно было бы назвать; ругали:
«Где связь! Почему не выходил!.. Арт-корректировщик, он — охрененый!.. Да, где ж он был?! Информации никакой!.. Чуть не угробил всех… командир!..»
Егор лежал в постели, и ему было все безразлично; уже все равно. Напичканный таблетками и уколами, ни на что не реагировал, и был похож на труп.
— Эх, Егор, хорошо, что ты этого не слышал. — Сказал Стеклов, когда вернулся из штаба. — Пороли тебя… за связь, за арт-наводчика… за раненного. И что сам подставился…
«Откуда они об этом знают? — подумал Егор, и догадался. — Стеклов…»
Егор не подал вида, что догадался. Он лежал угрюмый, с поникшей головой.
«В жару боя разве ж возможно сказать, что происходит в данный момент? — кружило в его голове. — Стремительно изменяющаяся картина боя… она не только создает неверное представление происходящего, а иной раз она становилась неверной уже на языке докладчика. На моем языке… Да и большая часть вопросов, даже задаваемая открытым текстом, даже не кодировками, а самыми простыми понятными словами ставили в тупик: «Что у тебя там происходит?» — «Бой… Веду бой! Имею потери: 2-«200»… Нет… 1-«200», 1-«300»… И пока командир судорожно и истерично пытается и без того кратко доложить, выявить противника, скорректировать огонь группы, вызвать огонь артиллерии и сменить позицию… и вообще, как-то действовать на городском поле боя… В кряхтящую и плюющуюся, шипящую радиостанцию он слышит: «Не принял, прием! Что происходит? Повтори, прием!»… В самую пору взять и зашвырнуть эту самую рацию подальше от себя, — думал Егор. — Потому что на месте боестолкновения, на маленькой географической плоскости, среди неумолкаемой стрельбы и разрывающихся гранат, то появляется противник, то исчезает, то появляется, то исчезает; то в одном окне, то в другом, кричит что-то и снова исчезает». — Из-за шума выстрелов крики нельзя разобрать, но значение их определенно было понятно Егору, ибо носили эти крики самый простой и бесхитростный гнев и слова восхваления своего неправильно истолкованного Бога. Не смотря на то, что расстояние, разделяющее Егора, его солдат и боевиков было порядка сорока метров, Егору казалось, он видел их уродливые лица очень четко. Чьи выражения лиц искажались до отчаянности, как оскал животного, кричащего из последних сил и на последнем издыхании. Животного затравленного, позади которого охотничья яма. А на краю пасти — остывающий злобный рык, — такбир «Аллах Акбар!». Он виделся Егору немым собачьим лаем в четвертом слева окне третьего этажа. Но сосредоточенный на своих мыслях Егор вспомнил, как прошептал тогда в ответ — «Спецназ Акбар!», как выпустил длинную тяжелую очередь в створ ненавистного «колючего» окна.
