Контуженый Егор потерялся во времени суток, датах и событиях. Ежедневно приходили врачи обкалывали чем-то, горстями ссыпали в рот пилюли. Но Егор никого не слышал и плохо видел. Почти ничего не ел. В придачу, стал запивать лекарства водкой, ссылаясь на то, что только так таблетки начинают помогать. Жадно пил воду, запивая лекарства, следом просил водку. Иногда, Кривицкий подавал ему вместо спиртного, в кружке немного несладкого чаю. От чего Егор пил чай, морщась, тряс головой, лихорадочно глядя вперед себя, как бы стараясь распознать его вкус, но выпивая, не мог припомнить, или понять; облизывал сухие губы и откидывался на влажную подушку.
Казалось, Егор никого не понимал. Спал плохо. По ночам, в кромешной тишине, когда все вокруг спали, и только слышно было, как потрескивают в печи дрова, Егор, вздрагивая всем телом, бредил:
— Надо проверить… проверить… Трусы!
И будто слыша слова в ответ, злился:
— Я сказал, не стрелять! Бегом, сука… вперед!
И нежно:
— Малыш мой, сынок…
Все его мысли, и чувства, и видения, самые разнообразные и любовные и страшные и трагичные, стояли у него перед глазами и кружились вихрем под воспаленными горящими веками. Он затихал, казалось, провалившись в глубокий и спокойный сон, но через мгновение, с какой-то неимоверной силой ясности и яркостью какого-нибудь неожиданного представления, вспышки, вскрикивал, будто захлебываясь тянулся головой кверху по подушке, ударяясь в прутья армейской кровати, жадно хватал воздух, и снова затихал. И в этом полумраке, в этой тишине, только солдат-печник, тихонько склоняясь над Егором, позабыв, что он его командир, сладко и убаюкивающее что-то бормотал себе под нос, поправляя ему одеяло и поглаживая его по плечу:
— Спи, спи, спи…
— Суки, суки… — повторял Егор в бреду.
Пробуждаясь на следующее утро, Егор был тих и не скандален. За навещавшими его врачами и посетителями наблюдал осторожно и недоверчиво, будто не узнавая их, и только когда приходил начальник штаба Крышевский, начинал собираться, копошась, будто готовился подняться, но не мог. Не понимая, почему не может подняться, смущался этого; стеснялся своего вида и положения больного, нездорового человека, смотрел в никуда, слепо отворачиваясь. Все остальное время Егор был в себе, иной раз, выдаваясь глупой, дурной улыбкой. Смотрел на натянутую между кольями палатки бельевую веревку, на которую, то и дело, солдаты подвешивали свое постиранное белье и носки, что развивались от исходящего от алой печи жара, и походили на черных птиц:
«Вот оно… налетело… Воронье!» — думал Егор.
Птицы садились на веревку и вспархивали снова, а Егор смотрел на них, и ему казалось, что он никогда в жизни не видел ни одной подобной птицы, и не знал, о существовании носков.
Когда к Егору кто-то подсаживался, зговаривал с ним, Егор молчал. Но изредка оживлялся, когда слышал какие-нибудь важные, как ему казалось, интересные новости:
«…Федоров на «Северном», глаза нет. Множественные осколочные ранения лица, а так, цел…»;
«Вчера — вас, а сегодня нас зафугасили! Ну, я вам скажу, нам просто фантастически повезло; чудом обошлось!»;
«…Крышевский заступался за саперов перед Слюневым. Говорил, что то, что происходит сейчас, не было ни в Афгане, ни в первую Чечню».
На все остальное, Егор никак не реагировал. Лежал молча, под тяжестью и теплом двух одеял, молча глядел на всех, и отворачивался в потолок:
«Спасибо, Господи! Спасибо! Спасибо за Федорова!», — повторял он;
«Мне плохо… как много народа… не понимаю: кто они? Что-то спрашивают — не понимаю… Ниткого не знаю… жмут руки… слышу… желают… сам себе желаю… больше всего на свете: не сдуреть и не свихнуться…»;
«Не знаю, сколько уже дней… сколько, а?.. Никто не знает… провожу разминирование только до сартира, и обратно… Фугасов, самодельных взрывных устройств — не обнаружено!»
