— Так, я и так при деле… КХО охраняю. Я отлучаться не могу…
Винокуров гневно и торопливо завернув осколки в бумагу, перевязал их скотчем, и уложил в вещевую сумку. Вернулся к своей кровати, спрятал под нее байл, и уложил свое тело в постель, старательно подвернув одеяло под тело, по краям.
Трусость… На памяти Егора осмыслилось бессмертное произведение Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:
«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»
Но Егор, конечно, думал сейчас совершенно о другом, Иешуа Га-Ноцри в разговоре с прокуратором, сказал:
— Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков…
На что прокуратор отвечал:
— Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок!
«Пилат, был прав! — возбужденно думал Егор. — Был прав!.. Вот, к примеру, моя трусость — дрожащий кролик, обгрызающий кору с моего человеческого сердца… сердца мужчины… как мне казалось. А ведь чуть не вышло обратное! И это не смотря на то, что для меня трусость, сродни предательству… Или, может быть она, — есть разумная осторожность? Недавно, столкнувшись с такого рода явлением: я в полном объеме испытал его сам, и увидел его в других… С собою… — я сейчас уже разобрался… а вот, как поступить с другими? Ведь трусость — штука заразная! Высшая доблесть, равно как и непреодолимая трусость — это две крайности, которые встречаются очень редко… Доблесть, возникшая вследствии отчаяния — это страшная и практически не управляемая вещь… вроде представления собственной неуязвимости, что является следствием сознательного безумия. Непреодолимая трусость — имеет столько же много обличий, как и доблесть, что может проявляться в храбрости без благоразумия… Между этими состояниями, всевозможными цветами радуги располагаются возможные их оттенки, такие же разнообразные, как человеческие лица и характеры. Есть люди, которые храбро встречают опасность в начале боя, но быстро падают духом, если бой затягивается. Другие — напротив, обуздав первоначальный собственный ужас, уже в процессе сражения крепнут духом, проявляют элементы беспримерного мужества и отваги. Одни — преодолеваю страхи и смятения, привыкая к мелким опасностям, и закаляются духом до встречи с более значительными и тяжелыми испытаниями, другие же — не всегда умеют овладеть своим страхом, подчас заражают им окружающих. Страх ограничивает храбрость… но то, что страшно всем — это факт. Факт! — глаза Егора болезненно сверкали. — И все-таки, есть у трусов еще один способ сберечь себя… и притом самый распространенный, — если избежать… укрыться от опасности нельзя никаким способом, — делать меньше, чем они сделали бы, если бы знали наперед, что все пройдет благополучно! Но, нет! Этому не бывать! Это, здесь, не позволительная роскошь!»
Ранним утром девятнадцатого числа первого зимнего месяца, в огороженный хоздворик, между крытым ангаром саперной роты и кинологическим городком, Егор вывел труса на расстрел.
Он шел следом за ним, едва волоча ноги, и еле слышимым голосом, декламировал на память Булгакова:
— В белом плаще… с кровавым подбоем… шаркающей кавалерийской походкой… ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана… в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого… вышел прокуратор Иудеи… Понтий Пилат…
Все действо протекало не очень быстро. Между тем, затягивать процедуру расстрела, Егор не собирался, ему никто не мешал.
Небо смердело жженой резиной, затягивая рассвет черно-грязным туманом. Облака, и без того наполненные сажей летали по небу не зная где им разразиться дождем:
«Вероятно, такой день и должен так выглядеть» — болезненно думал Егор.
На фоне серой, грязно-выбеленной стены стоял «трус», тот самый, которого в последнем бою Егор отыскал, вкотившись за очередную калитку частного дома, по улице Хмельницкого. Одного из тех, что сидел за воротами, за кучей промерзшего коровьего дерьма и сладко курил. На Егора накатила очередная волна ненависти. Он ничего не хотел объяснять или произносить, ни высокой речи, ни громкого слова. О чем еще можно было говорить, когда и без того, ежедневно, он рассказывал о истинно простых человеческих вещах. О вещах, касающихся проявления мужества и отваги, дружбы и взаимовыручки, разумной инициативы и беспрекословного подчинения, подкрепляя свои слова словами великого полководца Суворова:
«Война — искусство простое, и все дело заключается в выполнении».
Так или иначе, не прибегая к громким словам, не давая трусу последнего — оправдательного и ненужного, Егор хладнокровно, неуклюже, словно был пьян, нацелил на него автомат Калашникова. Неясно увидел в прицеле грудь солдатского бушлата.
