«Здесь воюют за тех, кого отмазали в больших, областных мегаполисах… — думал Егор, глядя на копающегося солдатика. — Безошибочно можно сказать одно… и это будет, касается каждого, и каждой российской семьи: когда враг придет уничтожать нас и будет резать своим «кривым» исламистским ножом наши семьи… на защиту нам встанут не наши собственные дети и сыновья… а чьи-то сыночки, с глухих, забитых деревень! — Могила копалась медленно. Но, по правде говоря, никто никого не торопил. Главным предметом копания, было, конечно же, время. Время подумать о случившемся, осознать и решить для себя — «кто ты». Егор был задумчив. Перед глазами, вновь проявилось тело Федорова, лежащее под телегой. Во время боя, не оказалось времени присматриваться к нему, но память, ухватив глазами все до мельчайшей детальки — все сохранила, предательски выдавая теперь этот «груз» насильно. С очень высокой четкостью… Раздробленные костяшки пальцев правой руки, частично слипшиеся, с взъерошенными кровавыми лоскутами кожи — первое, что увидел Егор, оказавшись за колесом телеги, — рука торчала наружу. Под пальцами, что соприкасались с асфальтом, как островки — маленькие лужицы крови. Драный рукав… Две ноги, разъехавшиесь «по-чарличаплински», лежали неестественно, не живо; левый сапог сполз, выглядывая концом раскрутившейся лохматой грязно-серой портянкой… Всклокоченная грудь разгрузочного жилета и грудь бушлата, выпирала торчащими, свежерваными нитями, выкрашеными кровью, будто грудь бравого снегиря… Торчащий за воротом бушлата подбородок, был чернен, словно обгоревший… Верхняя губа, загнувшись внутрь, залипла на серых, покрытых гарью передних зубах, оскалив их, в последней попытке крикнуть… Все лицо — щеки, переносица, лоб были в черных оспинах, торчащих из кожи маленькими гравийными «окалинами» и проистекающие кровавыми ручейками по лицу, покрытому густой рыжей пылью. Залитая кровью глазница правого глаза, походила на маленькое, холодное озерцо, с расходившимися кругами всплесков. Левый глаз, был приоткрыт — мутный, пыльный, с торчащим в глазном яблоке шипообразным осколком камня. По щеке стекала прозрачная слизь, похожая на слезу… Правое ухо, забитое грязью, с надорваной мочкой, торчало от завернувшегося за него бортика зимней шапочкой, что неряшливо задралась, оголив лоб… — Господи! — мысленно взмолился Егор, — все-таки каким чудовищным и жутким может быть человеческое тело, подвергнутое и изуродованное таким безчеловечным человеческим изобретением, как оружие…»
Докапав могулу до двух метров, глубже было уже невозможно копать (несмотря на то, что грунт глубже, был намного мягче), яма, почему-то сузилась на столько, что стала иметь конусообразную форму. Но это было не принципиально. Написанная солдатом записка, на обрывке страницы солдатского блокнота, кривым почерком девятиклассника — «Здесь похоронена моя трусость», была помещена в гильзу отстрелянного патрона, чье дульце было обжато саперным обжимом, брошена в предательскую могилу и наспех, почти «бегом» засыпана землей… Не был первой горсти земли, не было цветов.
В образовавшийся могильный холмик была вбита фанерная табличка, на которой поверх надписи — «Осторожно, мины!», черным фломастером было написано:
«Предатель Родины»
Предшествующие этому три дня, которые Егор провел в постели, резко изменили его уже привычное состояние. После «расстрела», он недурно поел, и в его движениях и поведении наметилась ясность и определенность. Егору вдруг нестерпимо захотелось манной каши, что любимая, часто готовила ему по утрам, готовила просто божественно, отчего Егор задумчиво произнес, вслух:
— Ща бы манной кашки!.. Ммм!..
Спутавшиеся мысли его, вроде как, не беспокоили и он начал разговаривать с солдатами, проявляя интерес, узнавая их и называя по имени или фамилии, вместо насторожившего их прежде обращения — «Один… Ко мне!..», к кому-либо. Смахнув со стола аккуратно разложенные по времени приема таблетки, Егор собрал их в горсть и высыпал в нечистый карман бушлата, видимо, с явными намерениями не пить. Но между тем, ища нужное лекарство, доставал по одной, вместе с табаком, обдувал, разглядывал, и клал обратно, если была не та. Не находя места, пока Кривицкий был в городе, на маршруте, Егор, то доставал, то убирал снаряжение. Перекладывал магазины в разгрузочном жилете, ласково обтирая их от пыли, извлекал зубастые патроны и снова снаряжал обратно. Было видно, что спокойное бездействие давалось Егору трудно, от чего он подолгу шагал по палатке, словно заключенный по темнице.
— Все! Завтра иду в разведку! — стойко решился Егор.
