Грозный автомат, был штатный, в исправном состоянии, и готовый к бою. А вот боеприпас был немного технически доработан. Из автоматного патрона 7Н6, калибра 5,45 миллиметров была извлечена стальная пуля, и удалено процентов восемьдесят порохового заряда. Взамен пули, был сделан не очень аккуратный ее муляж из свежего картофельного клубня, который почернев на воздухе медью, практически ничем не отличался от своего стального собрата-оригинала.
Демонстративно, перед «расстрельным» поместив патрон в патронник, Егор нацелился в его грудь. Он мельком видел его безумные, наполненные страхом глаза и искривленное дрожью лицо, поблескивающее, стеклянными слезинками на щеках. Но Егору не было его жаль, ни секунды. Здесь, на войне, они были в равных условиях, и ждать когда тот победит свои страхи, у Егора времени не было:
— Моя жизнь, — произнес Егор, — слишком близко идущая со смертью, нисколько не зависит от тебя. Ты никогда не вытащишь меня из боя, безногого и умирающего. А потому мой риск по спасению твоей никчемной, трусливой жизни… по-человечески, был не оправдан. А я… рисковал ради тебя!
— Мне было страшно! — взмолился еле слышно трус.
— Страшно… — передразнил Егор солдата. — Меня надо бояться! — крикнул Егор снова. — Я страшнее смерти! Я и есть — смерть!
С этими словами Егор нажал на спусковой крючок.
Раздавшийся одиночный выстрел повис эхом в небе, застряв в костлявых деревьях, что испуганно заволновались, и только их цепкие корни не пустили их бежать прочь. Всколыхнувшись, они не спугнули птиц… Птиц, здесь — давно уже не было.
Все произошло очень быстро. Егор удивительным образом успокоился и закурил сигарету. Ненависть ушла. Оставалась надежда на то, что хотя бы таким образом ему удалось дать прочувствовать солдату свою ненависть к его страху и свою боль, от его подлости и предательства, что горела в нем прежде негаснущим, мемориальным огнем:
«Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, — вспомнились Егору чьи-то слова, — храброго же смерть настигает только раз… И весь вопрос в том, — каким он будет… этот раз…
Ковыряясь в мерзлой январской глине тупой, пехотной лопаткой, медленно углубляя метровую могильную яму, «расстрелянный» делал редкие остановки передохнуть, и, встречаясь с задумчивым взглядом Егора, чьи глаза от задумчивости и ужаса мыслей, казалось, были безумны, тут же опускал их на дно своей могилы, продолжая рубить штыком мерзлую твердь земли.
В грязном засаленном бушлате, он напоминал немецкого пленного, которого прогнали по Красной Площади в Москве, еще в мае 45 года. Но это был не немец. Это был солдат современной российской армии, той самой русской армии, что победоносно одержала победу над нацизмом. Теперь же, погрязшей в «глиняной» войне с ваххабитами. Этой великой стране, сейчас было не до солдата, этот забытый солдатик был ей до одного места… до одной звезды. Перед лицом смерти, этому солдату, сейчас не важно какого цвета у него портянки… Но, по какой-то непонятной, и бездушной причине… Это не интересно и его стране? И только Егору, было крайне важно, чтобы он вернулся домой… Вернулся живым!
В саперном подразделении Егора около восьмидесяти процентов военнослужащих были из неполных семей; большинство, имели только мать, помимо старших или младших братьев или сестер. Около семидесяти процентов — являлись старшими детьми в семьях, а это значило, что в отсутствии отца, они были в какой-то степени кормильцами. Семьдесят с лишним процентов — жили в деревнях, станицах и маленьких, периферийных городках.
