— Слушайте! Послушайте! Я буду стрелять на вашей улице, расстреливать мусор, стрелять в ваши дома, в ваши окна… — спокойно сказал Егор. — Я буду ежедневно списывать на эту улицу до двух тысяч патронов различного калибра, пока с ваших домов, с ваших окон будут стрелять автоматы и гранатометы; и будут гибнуть мои солдаты! — рассердился Егор. — И меня совсем не волнует… я совсем не переживаю, сколько я убью мирных, в кавычках, жильцов, разрушая ваши восьмиэтажные лачуги. Пока, вы… предупрежденные, лежите на полу своих разрушенных квартир, зная о готовящемся нападении или засаде — я буду стрелять! Пока вы своей трусостью будете оказывать поддержку бандитам — я… буду… стрелять!
— Мы ничего не знаем! — кричали из толпы.
— Не знаем?! — возмутился Егор. — И я ничего не знаю… И не хочу ничего знать… Ничего могу для вас сделать!
На следующее утро Егор, подойдя к улице Суворова, остановил дозор, который тут же занял круговую оборону, а сам долго стоял в нерешительности, разглядывая многоэтажные дома, кучи мусора, глядя в затуманеннную неизведанную даль улицы, о чем-то думал. А затем подозвал наводчика БТРа и указал ему что-то в направлении улицы.
— …все понял? — услышал подошедший к Егору Стеклов. Стеклов остановился рядом, еще не понимая, задуманного Егором.
— Ну что, Вовка, — сказал Егор, — будем сегодня мусорные кучи расстреливать, или нет?!
— Не знаю… — сказал Стеклов, — как решишь?
— А я уже все решил… — сказал Бис, направляясь к заскрежетавшему позади БТРу, — разнесу нахрен, к чертям собачим, эту улицу!
— Почему — «собачим»? — хмуро буркнул командир кинологического взвода, направляясь следом.
— Извини, Вов, ничего личного!
— А, понял…
Бис нырнул через командирский люк внутрь БТРа, после чего раннее утро наполнилось подобием музыки знаменитой пятой симфонии Бетховена, в миноре, из торжественного грома и резкого треска грубых раскатистых пулеметных очередей КПВТ, которую разбавляли высокими нотками звуков бьющиеся о броню, скатывающиеся и весело падающие наземь гильзы…
Егор нервно расхаживал по палатке.
— Да послушай, Ген, при всем уважении к разведчикам, меня возмущает тот факт, что они бездействуют!
— Разве они ничего не делают? — спокойно произнес Кривицкий. — По-моему, им задачи нарезают не меньше нашего…
— Да я не спорю! Нарезают, но где?! Что это за разведка такая, не пойму? — возмутился Егор. — Засады и разведывательные поисковые мероприятия проводяться на других направлениях, нежели там, где это действительно нужно — там, где мы! Конечно, Семшов или Бреусов… кто они — всего лишь командиры взводов! Они не могут принимать самостоятельных решений, но видимая ими обстановка как-то должна отражаться в их докладах и разведданных. Ну, не слепые же они?!
— Да что они могут? Может, они и видят, а решения принимаются куда выше, чем тебе хочется! Тем более, что ты хочешь, чтобы все крутилось вокруг тебя, а у них свои цели и задачи. Судить сложно…
— Чего уж сложнее! — возмутился Егор. — Ежедневные подрывы личного состава, как и установка фугасов на одной и той же улице давно должны были привлечь внимание и сконцентрировать разведывательную деятельность в этом районе, разве не так?
— Так, конечно…
— Вот! Но этого не происходит!
— Не происходит.
— Работа штаба же напротив, приобрела форму подсматривания за саперами и выжидания, когда Бис привезет с маршрута очередной «груз-200»… Старшие чудо-командиры! Они как будто проверяют нас на прочность!
— Егор, ты все равно ничего не докажешь! Не рви сердце…
— Ух-х… как я зол, а! — размашисто шагал Егор по палатке. — Совести еще хватает, обзывать нас — «одноразовыми»… Постеснялись бы! Расписались в своей нерадивости и безграмотности, и виноватых ищут вокруг. Ну не дибилы они?! Конечно, это же легче всего пиз. еть о выполнении утвержденных группировкой мероприятиях, но и там, как я подозреваю, не все грамотные сидят!
— Это точно! — согласился Кривицкий.
