Как опытная стриптизёрша, она оставила на себе две детали туалета и оттягивала миг, когда все покровы будут сброшены. Каймаков почувствовал себя так, будто в обеденный перерыв в закутке сектора статистики ничего не происходило.
— Давай скорей, снимай всё! — Он потянулся к девушке, но она отпрянула, и Каймаков чуть не упал с дивана.
Верка сделала пируэт, приспустила на миг трусики, обнажив гладкие белые ягодицы, и вновь прикрыла их тканью. Приблизилась, пританцовывая, и, оттянув трусы на животе, пропела:
— Положи сколько не жалко, хоть десять штучек…
Но Каймаков вместо денег запустил в открывшуюся щель руку, нащупав пальцами жёсткие, коротко подстриженные волосы.
— А это долой! — Верка ударила его по руке, ногтями оцарапав кожу.
Каймаков ощутил раздражение.
— Ну хватит, хватит…
Напевая и пританцовывая, Верка отступила на несколько шагов. «Рабочий вариант» для многих мужчин института, особенно после вечеринок и всяких междусобойчиков, когда алкоголь обостряет влечение и снижает требования к внешности избранницы, сейчас она чувствовала себя королевой, очаровательной и желанной. И хотела как можно дольше продлить это состояние, для чего следовало максимально отсрочить момент соития, после которого мужчины немедленно теряли к ней интерес, с брезгливостью смотрели, как она приводит одежду в порядок, и торопились уйти, категорически отвергая предложения «заняться любовью как люди» у неё дома.
— Иди сюда, зайка, — сдерживая раздражение, сказал Каймаков. Блаженная улыбка исчезла, он искусственно поднимал углы рта, от чего щёки напряжённо деревенели.
Он знал: выпив, Верка любила выделываться, набивая себе цену. Сколько раз, прервав минет, она аккуратно заправляла всё его хозяйство, застёгивала «молнию» и сообщала: «На сегодня — всё! Если хочешь — закончим у меня дома».
Поскольку ценность Верки состояла в возможности быстрого облегчения в непосредственной близости от рабочего места и при минимальных затратах времени, перспектива тащиться через полгорода и канителиться весь вечер, а чего доброго, и всю ночь не могла прельстить его даже в состоянии крайнего возбуждения.
Подавляя поднимающуюся злобу, он принимался уговаривать Верку, которая с важным и независимым видом курила длинную чёрную сигарету и время от времени отрицательно качала головой и говорила: «Не-а!» Всё решала плоть — если она не успокаивалась, Каймаков продолжал уговоры, фальшиво улыбался, называл её «зайкой» и «рыбкой», иногда добивался своего, иногда терпение лопалось, и он уходил, хлопая дверью, и давал себе слово никогда не переступать порога будто пропахшей вульвой каморки. Если плоть, восприняв изменение обстановки, опадала, он спокойно говорил: «Как хочешь, зайка, пока» — и выходил из комнаты с теми же обещаниями. Но через некоторое время Верка исправлялась, и всё возвращалось на круги своя.
— Мы же у тебя дома, есть возможность раздеться и лечь в настоящую постель, как ты всегда хотела, — ненатуральным медовым голосом убеждал Каймаков Верку, а про себя думал: «Почему я должен уговаривать эту суку? Послать её подальше и поехать домой, что ли…»
Не слушая его, Верка вертела бёдрами, сладострастно извиваясь в эротическом, по её представлению, танце. Потом стала исполнять канкан, высоко вскидывая то одну, то другую ногу. В комнате запахло спортзалом.
«И чего я сюда припёрся?» — спросил себя Каймаков и внезапно всё вспомнил.
— Где у тебя машинка? Мне надо кое-что написать.
В это время Верка сбросила бюстгальтер и швырнула ему в лицо. Грудь у неё была хорошая, и Каймаков помягчел.
— Ну, работу можно и отложить… А сейчас…
Воспользовавшись тем, что девушка находилась в пределах досягаемости, Каймаков наклонился вперёд и вцепился в ажурные трусики. Верка отпрыгнула, раздался треск рвущейся материи и тонкий крик раненого зайца.
— Что ты наделал! Я за них тридцать тысяч заплатила!
Слёзы градом катились по некрасивому лицу, трусики теперь болтались на одном бедре, и Верка, быстро сдёрнув их, принялась изучать размер ущерба.
— Я их сейчас нарочно надела, чтоб красиво было, специально для тебя… А ты!
Теперь в её голосе слышалась неприкрытая злость.
— Да брось, зайка, чего ты. — Каймаков жадно разглядывал голую Верку. Он впервые видел её полностью обнажённой и должен был признать, что сейчас она здорово выигрывала. — Тебе вообще нужно голой ходить, смотри, какая фигура! Можно скульптуру лепить!
— Да, умный, голой! Горбишь, горбишь, чтобы одеться прилично, а если каждый рвать будет…
Фигурно выстриженный лобок приковал взгляд Каймакова.
— Я тебе другие трусы куплю, — сказал он, сажая девушку рядом с собой на мягко просевший диван. — Кончай плакать…
Рука скользнула по гладкой коже, вновь ощутив пикантную колкость коротко подстриженных волос. Он попытался уложить её на податливые подушки, но Верка резко вырвалась.
— Трусы он купит, — пробурчала она, вытирая слёзы. — А дальше что? Ты знаешь, что у меня несворачиваемость крови?
Каймаков опешил.
— При чём одно к другому?
— Да притом! — Верка опять заплакала, тонко и жалобно подвывая. — Ты меня сейчас…
