Шахта эвакуатора номер двадцать шесть относилась к коротким и обходилась без лифта. Васильев поднялся по крутой винтовой лестнице к стальной двери и вдруг замер: за ней слышались какие-то звуки. Подвергшиеся испытаниям нервы сыграли с капитаном дурную шутку: ему померещилось, что в эвакуатор забрались крысы. Но, постояв, вслушиваясь, несколько минут, он понял, что ошибся. Сдвинув узкую полоску металла, он заглянул в щель и увидел двуногих особей с уголовными физиономиями. Васильев облегчённо вздохнул.
Помещение эвакуатора номер двадцать шесть представляло собой бетонную коробку с квадратным стальным ящиком посередине. Вдоль одной из стен подвала располагались панели приборов, упрятанные в узкие стальные шкафы. При определённой направленности воображения и полном скудоумии их можно было принять за хранилища денег или ценностей. Поскольку Скокарь вот уже полчаса безуспешно возился с замками, его заблуждение заметно укрепилось.
— На хрен такие запоры ставить, если там ничего нет, — вытирая пот со лба, внушал он Дури. — Только я всё равно открою… Перекурю немного…
— Дать огонька? — доброжелательно предложил сзади незнакомый голос.
От неожиданности «быки» шарахнулись в разные стороны.
— Тю, чёрт, напугал!
Повернувшись, они рассматривали неизвестно откуда взявшегося мужика в чёрном комбинезоне и каске с фонариком.
— Мы с тебя за испуг имеем, — сказал Дурь.
Но минутный испуг прошёл. Не милиция, работяга какой-то. А хоть и милиция… ничего не взломано, ничего не украдено. Подумаешь, в подвал зашли, так тут открыто было…
Проникновение в спецсооружение являлось серьёзнейшим посягательством на режим секретности и допускало использование любых мер, вплоть до применения оружия. Но Скокарь и Дурь этого не знали.
— Станьте в угол, руки за голову! — скомандовал Васильев.
Пистолета он не доставал, поэтому они не приняли команду всерьёз. Лёгкий наркотический кайф способствовал мгновенному переходу от добродушной расслабленности к дикой злобе.
— Ах ты, сука!
Скокарь сунул руку за пазуху, Дурь, растопырив пальцы, устремился к горлу оборзевшего мужика.
В следующую секунду мир для них перестал существовать.
Шампанское закончилось, и ликёр подходил к концу. Супруги Платоновы находились в расслабленном умиротворении. Настя уже спала, и глава семейства подумал, что если бы не нездоровье супруги, то было бы очень своевременно заняться любовью. В конце двадцатого века препятствия подобного рода легко обходятся, но консервативная Наталья с предубеждением относилась к нетрадиционным, хотя и получившим широкое распространение способам и соответствующее предложение с большой долей вероятности могло обернуться обидой и слезами.
С другой стороны, количество выпитого и общее настроение оставляли значительные шансы на успех, тем более что прецеденты изредка случались.
— Давай ещё выпьем.
В рюмки булькнули остатки ликёра.
— Давай. Как думаешь, Ваня, квартиру за нами закрепят?
Сейчас две небольшие комнатки в цоколе считались служебной жилплощадью, но, если хорошо жить с начальником и районной властью, вполне реально получить ордер.
— Обязательно!
Ваня Платонов придвинулся к разрумянившейся Наталье, обнял за плечи, скользнул рукой по груди. Она не воспротивилась, а прижалась теснее, что было хорошим знаком. Рука скользнула под халат…
В это время в дверь постучали — сильно, уверенно, так стучит власть. И лейтенант Платонов много раз стучал так же в двери чужих квартир.
«Видно, происшествие на участке или общая тревога, — подумал он. — Чёрт, как не вовремя! Ладно, скажу — чуть позже приеду…»
Но вместо внештатника, милиционера-шофёра или сержанта — помощника дежурного на пороге стояли трое сугубо официального вида мужчин, причём помнил он лицо только одного, да и то смутно.
— Отдел по борьбе с коррупцией ГУВД. — Его оттеснили в комнату, и он уже чётко вспомнил майора с Петровки, работавшего по личному составу и курирующего их отделение.
— Госбезопасность, — представился второй вошедший.
— Военная прокуратура, — отрекомендовался третий.
«Почему военная?» — мелькнула отстранённая мысль. Время остановилось, и он видел собственную квартиру глазами вошедших: жалкий, потерявший речь предатель и обязательные атрибуты предательства — стол, бутылки, рюмки, раскрасневшаяся симпатичная баба в расстёгнутом на верхнюю пуговицу халате. Во всех отечественных поучительных фильмах предательство всегда шло рука об руку с пьянством и развратом. Но надо было объяснить, что это только видимость, совпадающая с привычным штампом, что на самом деле нет ни пьянства, ни разврата — обычная семейная вечеринка, отдых после работы и как непоколебимое свидетельство чистоты и правомерности происходящего — вот, в кроватке, девочка, дочь — Настенька…
Лейтенант Платонов гулко, навзрыд, заплакал. Испуганно вскочила Наталья, до сих пор не понимавшая, что это не обычный визит сослуживцев, и мгновенно вспомнившая всё, что рассказывают в милицейской среде про отдел по борьбе с коррупцией, госбезопасность и прокуратуру.
