Подпольщики — вовсе, как оказалось, и не страшные, а, скорее, уставшие и измотанные — сползались на огонь, будто истосковавшиеся по свету узники. Все — вооружены. Но очень-очень убого. Дубинки, да короткие ножи. Да два копья на сучковатых палках. Да пара простеньких луков. Да одна ржавая сабля. На весь отряд. Доспехов нет. Щитов и шлемов — тоже. С настоящим оружием у бойцов невидимого фронта было туго.
— Здесь воины, ремесленники, торговцы, дехкане… — негромко произнес старый араб. — Те, кто слишком много потерял. И кому больше терять нечего. Их семьи погибли. Их сердца жаждут мести.
Сарацин говорил. Бурцев слушал…
В отряд Мункыза входили и мусульмане, и христиане. Не было разве что иудеев: евреев немцы перебили всех поголовно, как только захватили город. Бойцы иерусалимского сопротивления через доверенных лиц поддерживали связь с повстанцами, рыскавшими по Святой Земле, снабжали их информацией обо всем, что происходит в логове Хранителей и тевтонов, сами периодически совершали вылазки.
Нападать на позиции германцев или на немецкие патрули для плоховооруженых горожан было смерти подобно — причем, смерти бессмысленной и ненужной. Поэтому главной целью подпольщиков становились дома сарацинских «полицаев». Мунафиков вырезали безжалостно, часто — вместе с семьями. В ответ немцы устраивали показательные акции возмездия на улицах и рынках Иерусалима. Кровь за кровь. Террор за террор… И разомкнуть этот круг было уже невозможно.
Городские партизаны гибли часто, однако тайные подземелья иоаннитов не пустовали. После каждой карательной операции в городе появлялись новые мстители. Мстители искали убежище и соратников. Кто очень хотел, кто хотел по-настоящему — тот находил.
Рассказ Мункыза прервал громкий стук. Били железом о железо. Где-то неподалеку. Звонкое эхо металось по подземелью.
— Что это? — вскинулся Бурцев. — Кто это?
— Франсуа, — даже в неверном свете факела видно было, как побледнел вдруг Мункыз. — Франсуа де Крюе. Он остался с вашим оружием.
— И что же твой Франсуа делает с нашим оружием?
— Н-н-не знаю.
Алхимик схватил факел и побежал туда, откуда доносился звук. Бурцев, спотыкаясь и матерясь, ринулся следом.
Тридцать шагов прямо…
Сзади слышался топот, чьи-то возгласы. Бежали, натыкаясь друг на друга, подпольщики и дружинники.
Десять направо…
Узкий проход. Проем без двери. Небольшое помещение… Старик не входил — стоял, замерев, на пороге. Светил факелом. И в пляшущих отблесках Бурцев увидел…
Большие глиняные горшки. Закрытые, выставленные вдоль стен. Тоже какой-нибудь алхимический эликсир?
Маленькие масляные лампадки в глубоких стенных нишах. Их огоньки чуть тлели на кончиках фитильков и света почти не давали.
Сваленное на полу оружие, аккуратно уложенные снаряды. Да, это их добро. Вся тайно ввезенная в город контрабанда. Стоп! Нет, не вся! Булавы не хватает. И еще — «шмайсеров».
Распятие на голой каменной стене. А под распятием — кряжистый длинноволосый усач в стеганном гамбезоне-поддоспешнике, как заведенный, поднимал и опускал булаву Гаврилы Алексича. Опускал на немецкие пистолеты-пулеметы. На то, что от них осталось. И при этом истово бормотал по-латыни. Молился…
Идиот! Бурцев отпихнул оцепеневшего Мункыза, прыгнул вперед, повис на занесенной палице. Свалил незнакомца.
Они катались по полу, рыча и брызжа слюной. Разбили два горшка. Один — с темным сыпучим порошком, другой — с вязкой липкой жидкостью. Мункыз что-то кричал — негодующе и требовательно. Бурцев не слушал. И не отпускал противника, пока не отобрал оружие Гаврилы. Ох, как же хотелось вмазать булавушкой по бледной усатой физиономии! Но чьи-то сильные руки уже оттаскивали Бурцева в сторону. Оттащили…
Бурцев вырвался, встал на ноги. Тоскливым взглядом окинул искореженные останки «шмайсеров». Ме-тал-ло-лом! Не стрелять из них больше, не бить фашистов. Зря только везли в Иерусалим!
— Мункыз, что за дела?! — яростно прохрипел он.
За алхимика ответил незнакомец в поддоспешной стеганке. Услышав немецкую речь, усач подскочил с пола, пригладил растрепанные волосы, оскалился щербатым ртом. И тоже прошпрехал — гордо, самоуверенно:
— С молитвой на устах я уничтожил твое дьявольское оружие, презренный колдун! Больше ему не губить невинных душ.
— Да уж не сомневайся — теперь-то точно не губить, — огрызнулся Бурцев. — Никого. Ни невинных, ни виновных. А за презренного колдуна сейчас в морду получишь, понял?
Щербатый-усатый-волосатый пошел пятнами, сжал кулаки.
— Ты… я… я… ты… Я вызываю тебя…
— Да в любое время и в любом месте!
— Прекратите! — Мункыз сунул факел в чьи-то руки, самвстал между Бурцевым и разгневанным усачом.
— Зачем ты впустил сюда этих слуг сатаны, Мункыз?! — набросился незнакомец на старика-алхимика.
— Успокойся, Франсуа, к шайтану они не имеют никакого отношения.
— Они принесли адово оружие! Это немецкие колдуны!
— Уверяю тебя, ты ошибаешься.
