— С наступлением темноты к Масличной горе подойдет войско египетского султана под предводительством наиба Айтегина аль-Бундуктара.
— Айтегин? — Мункыз оживился еще больше. — Он идет к Эль Кудсу?
— Он и десять тысяч всадников. Нужно лишь впустить их в город. Но нужно сделать это прежде, чем уйдут Хранители.
…Военный совет длился недолго. Действовать, по настоянию Бурцева, решили в четыре этапа. Первый: используя подземный ход госпитальеров, быстро и без лишнего шума захватить тевтонские позиции в районе Церкви Гроба и Сен-Мари-де-Латен. Перебить часовых, завладеть арсеналом и конюшней, вырезать спящих. Правда, колокольня с пулеметом может оказаться крепким орешком. Но зато эта огневая точка на господствующей высоте здорово пригодилась бы в дальнейшем. Бурцев решил взять колокольню на себя.
Затем следовало раздобыть транспорт. Надо же на чем-то подвозить снаряды к городским воротам. Поначалу Бурцев думал ограничиться какой-нибудь тевтонской телегой с захваченного церковного подворья, но Мункыз, сам того не ведая, направил его мысли в иное русло. Целитель-алхимик обмолвился, что после наступления запретного часа неподалеку от церкви аль-Кумамы часто ездят «шайтанские повозки» немецких дозоров. А ведь «шайтанская» повозка подошла бы для атаки на ворота больше, чем повозка обычная.
Дерзкий план созрел мгновенно. Если в распоряжении повстанцев окажутся арсеналы и конюшни ордена Святой Марии, появится возможность безбоязненно приблизиться к какому-нибудь автомобилю цайткоманды под видом тевтонского патруля. Приблизиться и, при удачном стечении обстоятельств, отбить машину. Пришлось, правда, долго убеждать предводителя иерусалимских подпольщиков, что германская «шайтан-повозка» покорится чужаку.
— Вот ты же, Мункыз, смастерил себе модфаа по подобию громометов Хранителей. Почему же мне не может быть известно, как обращаться с их самоходной телегой?
Аргумент подействовал. Да и новгородская дружина дружно заверила сарацинского мудреца, что «каиду-воеводе» не впервой укрощать колдовские повозки немцев.
Захватив авто, можно было переходить к следующему этапу операции: под прикрытием госпитальерских развалин обстрелять из трофейных луков и арбалетов Проход Шайтана. И привлечь, тем самым, к руинам внимание Хранителей Гроба и тевтонских рыцарей.
Алхимик-подпольщик объяснил, что самый удобный путь к разрушенной резиденции иоаннитов проходит под колокольней Сен-Мари-де-Латен, так что немцы непременно устремятся туда. И… в общем, грех не устроить там засаду. Пулемет под звонницей и горшки с греческим огнем Мункыза — вот, чем намеревался встретить врага Бурцев. Главное при этом — пошуметь погромче и внести побольше сумятицы, вынудить фашиков и тевтонов стянуть в центр города и основные силы, и резервы.
А уж тогда… Тогда — самое важное. И самое ответственное. То, ради чего, собственно, и затевается вся эта буча. Когда в Иерусалиме воцарится полнейшая неразбериха, когда патрули отойдут от Восточной стены, а у Иосафатских ворот останется минимум стражи, Бурцев постарается подогнать туда машину со снарядами.
Основной пороховой арсенал Мункыза закладывался в подвал алхимика. Лучникам и арбалетчикам, чьи стрелы полетят в Проход Шайтана, предстояло при отступлении взорвать подвальчик и обрушить вход в подземелье. Необходимая мера предосторожности: немцы не должны сесть на хвост уходящему противнику. Однако с полдюжины «громовых» горшочков старый сарацин предоставил в полное распоряжение Бурцева. Их удобно было использовать в качестве можного детонатора для фугасно-осколочных снарядов. Небольшой огонек в кузове — и мина на колесах выворотит Иосафатские ворота вместе с надвратной башней. Разнесет все к шайтану!
Так было на словах. Как выйдет на деле, не знал еще никто.
…Когда они выбрались из подвала Мункыза, уже темнело. На звоннице Сен-Мери-де-Латен бил колокол. Безрадостный, тягучий, монотонный гул лился над Иерусалимом. Зловещий вечерний звон возвещал о начале комендантского часа.
Потом раздался хрип громкоговорителя.
Бурцев подошел к дувалу. Сквозь щель в воротах видно было, как по опустевшей рыночной площади катит легковой автомобиль. Внедорожник с открытым верхом, скошенным капотом и с матюгальником над лобовым стеклом. «Кюбельваген»… «Лоханка» или «немецкий верблюд», как называли этот вездеходик сами гитлеровцы. А Мункыз говорил еще, что у Хранителей Гроба нет верблюдов…
Громкоговоритель все хрипел и орал. Орал, что, начиная с этой минуты, жителям Иерусалима категорически запрещается покидать дома и выходить на улицу. Орал, что непокорных ждет смерть. На хреновой уйме языков орал…
«Кюбельваген» свернул в боковую улочку. Лай матюгальника стих. Где-то в Проходе Шайтана заиграла музыка — пластинка с бодренькими немецкими маршами. Мощные динамики работали в полную силу. Обреченному городу желали спокойной ночи.
Коридор был тесным, воздух — спертым. Идти приходилось по двое, часто пригибая голову под низкими сводами, видя перед собой лишь багровые отблески факельного огня, да чужую спину на расстоянии вытянутой руки.
