Шли молча. Старались не шуметь и не касаться старой искрошенной кладки. От чада факелов дышалось тяжело. Да, здесь, определенно, не подземелья Взгужевежи — просторные, как метро, и наполненные до отказа очищающими флюидами древнеарийской магии.
Впереди уверенно шагал Мункыз. За ним бок о бок следовали Бурцев и Жан Ибеленский. Дальше — остальные: Освальд и Хабибулла, Збыслав и Гаврила, Бурангул и Дмитрий, Бейбарс и дядька Адам, Джеймс и Сыма Цзян… И длинная цепочка подпольщиков — христиан и сарацин вперемежку. Замыкали шествие Франсуа де Крюе — единственный, пожалуй, боец иерусалимского сопротивления при полном, хоть и легком, вооружении — и трое крепких ребят, тащивших деревянную пушку алхимика и «боеприпасы» к ней. Расставаться со своим детищем Мункыз не пожелал — уж очень хотелось старику испытать модфаа в деле.
Шли, наверное, не очень долго. Но под землей быстро теряется всякое представление о времени и пространстве. Бурцеву начало казаться, что они уже выбрались за пределы Святого Города, когда Мункыз вдруг остановился. Резко и неожиданно — Бурцев едва не сбил алхимика с ног.
— Тихо! — Мункыз предостерегающе вскинул руку.
— Тихо… Тихо… Тихо… — разноязыкий шепот прошелестел под сводами подземелья.
И стало тихо. Настолько тихо, что треск факелов казался громом небесным, а осыпающийся с потревоженных стен песок — царапаньем когтя о звонкую стальную поверхность. Но был и иной звук. Слабый, доносившийся откуда-то извне. Звук голосов.
Стоп, а это это? Неужели?.. Точно! Меж камней в стенах и потолке тайного хода часто торчали горловины сосудов. Глиняные горшки и кувшины были вмурованы в стену — целиком, намертво — вместо аккуратно вынутых из кладки известняковых глыб. Сосуды — большие и глубокие — казались жерлами разнокалиберных орудий. Оттуда-то, из этих жерл и доносился невнятный гомон.
Бурцев приник ухом к одному из горшков. Подслушивать, конечно, не хорошо. Но не в их ситуации. А слышимость — вполне себе нормальная. Гомон стал внятным, отчетливым. Слова разобрать можно.
Говорили двое. По-немецки говорили.
— … и вот я все думаю, брат Иоганн, о том пилигриме, которого повесили у Иосафатских ворот, — тихий, задумчивый голос. — Из головы не идут его слова…
— Забудь! — другой голос — требовательный и встревоженный. — Если жить хочешь — забудь!
Интересненько-интересненько…
— Я душу свою хочу спасти, брат Иоганн! Вспомни пса, который отступил от одного только взгляда паломника. Что если это знамение Господне? Что, если предупреждение нам, грешным. Ох, нельзя было трогать божьего странника!
— Магистр Генрих фон Хохенлох, объяснял уже, что человек сей одержим дьяволом и лишь с помощью нечистого смог отпугнуть собаку. И брат-комтур объяснял. И братья-каноники, все до единого, говорят о том же.
— Все, кто жив остался, брат Иоганн. А вот спросить бы тех, кто изначально противился союзу ордена с Хранителями и тоже нашел свою смерть на виселице?
— Это крамольные речи, брат Себастьян! Если твои слова дойдут до ушей фон Хохенлоха…
— Фон Хохенлох — не Господь Бог! И фон Хохенлох метит в Верховные Магистры. А посему готов оправдать любые деяния Хранителей, покуда те сулят ему желтый крест с черным орлом.[55]
— Замолчи! Замолчи немедленно. Благочестивый брат фон Хохенлох печется лишь о благе ордена.
— Ну, что ты заладил — фон Хохенлох, да фон Хохенлох?! Где он сейчас, твой фон Хохенлох? Как вошел в Райские ворота, с первым ударом колокола Сен-Мари-де-Латен, так и не возвращался оттуда. А ведь прежде Хранители в свою крепость на Храмовой горе не впускали никого. Почему же сейчас…
— Не желаю более слушать! Не желаю! — этот голос становился тише и неувереннее. В этом голосе звучал страх.
Зато другой, наоборот, наливался силой:
— И почему Хранители Гроба решили вдруг уйти из Иерусалима? Почему покидают святыню, которую должны беречь пуще зеницы ока?
Бурцев затаил дыхание. Вот еще одно подтверждение: эвакуация — в полном разгаре.
— Почему они бегут, а, брат Иоганн? — наседал тот, кого называли Себастьяном. — Уж не потому ли, что в словах повешенного пилигрима звучала истина? Не от того ли, что близится к нам всепожирающее адово пламя?
— За-мол-чи! — простонал Иоганн.
Его собеседник, однако, не внял просьбе:
— А если все так, то верны, стало быть, и другие слова безвинно убиенного странника. Помнишь, он говорил, чью волю исполняют Хранители и, значит, мы, помогающие им? Не волю Божию, нет, но…
— Изыди! — в ужасе перебил один тевтонский рыцарь другого.
Звяканье кольчуги свидетельствовало о крестном знамении, которым часто и торопливо осенял себя перепуганный брат ордена Святой Марии.
— Именем Божием заклинаю, замкни уста свои, ибо ими речет сейчас… сам… сам…
Бурцева тронули за плечо — Мункыз знаком показывал, что нужно идти дальше.
Прошли совсем немного. Сделали несколько шагов, и факел старика качнулся к разобранной кладке. Пламя весело затрепетало в незримом воздушном потоке. Дышать стало легче.
