Горшков «прослушки» здесь не было. Но и не слушать они сюда пришли — действовать. Широкие щели и пустоты свидетельствовали о том, что камни лишь подпирают изнутри тайный вход в подземелье, но не преграждали путь монолитной стеной.
— Все уже готово, — шепнул алхимик. — Нужно только расчистить дорогу.
Не произнося ни слова, не тревожа тишину ни единым звуком, они разобрали завал.
За камнями обнаружилась дверь. Запертая. Засов — массивный, ржавый, но щедро смазанный бараньим жиром, подался легко, скользнул по пазам без скрипа.
Мункыз потушил факел.
Бурцев открыл дверь.
Они вышли в нишу. Глубокую, без окон, едва-едва освещенную единственной лампадкой. Стены — все сплошь покрыты мозаикой на библейские сюжеты. Глаза разбегаются от обилия разноцветных мутных стеклышек. Лампадный огонек гоняет чудные тени. В вечно царящем здесь полумраке мудрено разглядеть неприметные щели меж мозаичных выступов. Если вспотреться пристальней или если прощупать стену, возможно, пришли бы мысли о выкрошившейся штукатурке. О том, что мозаика наложена на потаенную дверь, мысль вряд ли бы возникла.
Из ниши они попали в ротонду с двумя десятками массивных колон и громадным куполом. В самом центре округлого помещения — мраморная часовенка. Дверь часовенки открыта.
Бурцев заглянул внутрь.
Пещерка. Лампады. Запах ладана. Двухметровая гробница, прикрытая сверху мраморной плитой.
— Храм Гроба Господня! — тихо, но истово прошептали над ухом.
Бурцев вздрогнул, оглянулся. Рядом стоял Франсуа де Крюе. По щекам экзальтированного рыцаря текли слезы. Госпитальер опускался на колени.
— Там внизу — место захоронение Христа и лавица, на коей покоилось тело Его.
Христиане крестились. И католики, и православные. Бурцев невольно поддался общему порыву, хоть особо верующим себя никогда не считал. Мусульмане терпеливо ждали. Потом…
Шаги! Голоса! Где-то у входа в церковь…
Тевтоны?!
— Убить! — процедил Освальд.
— Не здесь, — возразил Жан д’Ибелен. — Не в храме.
Сир Бейрута, таясь в густой тени, направился на звук. Вынутая из ножен сталь не скрежетнула, не звякнула. За Жаном бесшумно скользнул Освальд. Тоже с мечом наголо. Бурцев поспешил следом.
Церковные двери были распахнуты настежь. В дверном проеме — две человеческие фигуры. Белые плащи черные кресты, непокрытые головы… Рыцари ордена Святой Марии. Видимо, те двое, чьи голоса Бурцев слышал в подземелье. Тевтоны выходили из храма. Тевтоны продолжали неоконченный разговор.
— … У Иосафатских ворот нам с тобой выпало испытание, пройти которое не смог ни ты, ни я, — проговорил один.
— Последний раз прошу: уйми свой грешный язык, брат Себастьян! — потребовал другой. — Ибо в противном случае я вынужден буду, невзирая на нашу дружбу, а равно во спасение твоей и своей души сообщить об услышанном брату-комтуру. Или самому магистру фон Хохенлоху, когда он вернется из крепости Хранителей.
Бурцев, Жан д’Ибелен и пан Освальд вышли из церкви вслед за орденскими рыцарями.
— Ничего-то ты не понял, брат Иоганн! Ни-че-го! Что мне твои доносы, что мне брат-комтур, что мне фон Хохенлох, если душа моя полна скверны! По сию пору гласом небесным звучат у меня в ушах речи повешенного паломника. Этот Божий человек…
— Он безумец! Одержимый!
— Ошибаешься, брат Иоганн! Нам с тобой следовало встать на защиту богомольца, как сделал это брат Конрад.
— Брат Конрад мертв. И мы бы тоже…
— Пусть! Пусть пали бы, пусть приняли мученическую смерть, но искупили бы тем самым великий грех, — заводился новоявленный проповедник, — Ибо согрешили мы, приняв сторону врага рода человеческого. И нет нам отныне прощения. Чую я приближение десницы карающей, брат Иоганн.
И десница приблизилась. Сразу две десницы. В образе сира Бейрута Жана Ибеленского и польского разбойничьего пана Освальда Добжиньского.
Тевтоны извлечь мечи из ножен не успели. Брат Иоганн не успел. Брат Себастьян — тот даже не пытался. Покорно разведя руки в стороны, он принял смертельный удар с печальной улыбкой и молитвой на устах.
Начиналась битва за Иерусалим…
Увенчанную позолоченным куполом ротонду Церкви Гроба и островерхую Сен-Мари-де-Латен, немцы обнесли каменным забором в полтора человеческих роста, превратив два церковных двора в одну неприступную цитадель. Снаружи неприступную. Но дружина Бурцева и повстанцы Мункыза уже находились внутри.
Бурцев оценивал обстановку. Хозяйственные пристройки, кельи монахов и небольшой странноприимный дом находились были переоборудованы теперь под нужды тевтонского братства. Так… Казарма, конюшня… А этот здоровенный сарай без окон и с запертой дверью?
— Арсенал, — подсказал Мункыз. — Там часто звенит оружие и редко говорят люди.
М-да, замечательная вещь — прослушка!
Оружейный склад ордена Святой Марии располагался удобно — сразу за Церковью Гроба, откуда немцы, ну никак не могли ждать нападения. И охранялся всего двумя кнехтами. Обоих сняли быстро и бесшумно. Нож-кольтэлло Джеймса и голые руки Сыма Цзяна проворачивали и не такие дела.
