Он повышает голос, и женихи неловко переминаются, услышав это. Они и не думали, что им может быть стыдно за Телемаха, нет, правда, но после его неудачи с луком, его провала с поисками отца и его демонстративных обид даже самые ничтожные из женихов думают, что на самом деле это немного чересчур.
Телемаху должно было хватить ума, чтобы почувствовать что-то неладное, но, увы, он сейчас одурманен, почти что пьян. Так или иначе, вся его жизнь сводилась к этому моменту, и сейчас фантазии, крутящиеся в его голове, заглушают голос разума, затмевают реальность. Я кладу руку ему на плечо, стоит ему открыть рот, чтобы изречь очередную банальность, достичь нового уровня пафосности.
Он едва слышит меня; я с удивлением понимаю, что он очень далек от воздействия моей силы, и, кажется, чувствую на нем след чужой.
– Матушка, – повторяет он чуть мягче, чуть менее странно. – Ступай в свои покои. Теперь это мужское дело.
Лишь легкое трепетание вуали показывает, что Пенелопа жива, потому что на мгновение она застывает, словно камень. Затем, с очередным вздохом, она резко разворачивается и идет к двери.
В большом зале.
– Видите ли, здесь есть одна хитрость, – говорит бродяга, пока его руки ощупывают лук.
В оружейной:
– Странно, что здесь, похоже, точно столько…
На кухнях:
– Это последнее из снадобий Елены. Скоро оно начнет действовать.
– Хорошо. Скажи служанкам, чтобы уходили – незаметно. Заприте двери, когда последняя выйдет, и направляйтесь к стене, которая выходит на утес. Там привязаны веревки, на случай если нам придется бежать.
Рядом с Пейсенором и Эгиптием.
– Досточтимые, – шепчет Меланта, – Медон зовет вас в комнату совета.
– Что, сейчас? – рявкает Пейсенор. – В такой момент?
– Он должен быть здесь, – добавляет Эгиптий, уставившись на бродягу с луком. Глаза Эгиптия уже не те, возраст берет свое, но есть что-то в этом бродяге, в том, как он поворачивает голову, в том, как двигается… В сердце старого советника искрой вспыхивает уверенность в том, что не может быть правдой.
– Если вы присоединитесь к нему… – снова пробует Меланта.
– Ни в коем случае! – возражает Пейсенор и тут чувствует прикосновение Эгиптия к своей руке.
– Пейсенор, – шепчет старик, внезапно называя воина по имени со странной напряженностью в голосе. – Нам стоит присоединиться к Медону.
– Но я…
– Нам следует присоединиться. Сейчас же.
Пейсенор готов, брызгая слюной, воскликнуть «Какая ерунда, какая абсолютная…», а затем следом за Эгиптием смотрит на бродягу, начинающего натягивать лук. Видит, возможно, всего лишь возможно, намек на то, что заметил его товарищ. Воспоминания о молодости, от них зудит его отсутствующая рука, о, эти воспоминания о невозможном…
– Досточтимые, – шепчет Меланта. – Следуйте, пожалуйста, за мной.
Они следуют, и никто не обращает на них внимания, на стариков из совета Одиссея.
– Тут есть одна хитрость, – выдыхает бродяга, и лук начинает сгибаться. – Видите? Видите, если просто почувствовать дерево…
А что происходит в комнате, где царица спала в одиночестве все эти двадцать лет?
Пенелопа аккуратно закрывает за собой дверь в спальню, пока Эос проносится по коридорам, собирая последних служанок, чтобы отвести их в безопасное место. Подумав об этом, царица Итаки на мгновение застывает, а затем подтаскивает небольшой столик, все еще уставленный склянками с Елениными снадобьями, к двери. Для пущей надежности добавляет табурет, закрывая проход, и отступает, чтобы оценить свои труды. Ненадежная преграда. Она понимает, что ненадежная. Но все равно с ней чувствует себя немного лучше.
– Я принесла веревку, – раздается голос за ее спиной.
Она резко оборачивается, потянувшись к кинжалу, который всегда прячет в складках платья. Приена, с мечом на бедре и кинжалами, прицепленными везде где только можно, лежит, приподнявшись на локтях, и моток веревки лежит рядом с ней.
– Для побега из окна, – поясняет она. – Чтобы тебе было легче спускаться, если начнут ломиться в твою дверь.
Пенелопа позволяет себе выдохнуть. Вообще-то появление Приены здесь – своего рода кощунство, но царица уже давно отказалась от попыток приучить воительницу хотя бы пользоваться лестницами и дверями, не говоря уже о соблюдении личного пространства. Поэтому она откидывает вуаль, трясет головой, чтобы чуть ослабить туго заплетенные волосы, и снова вздыхает.
– Я не ожидала увидеть тебя здесь, – говорит она. – Думала, что ты присоединишься к женщинам, собирающимся в храме Артемиды.
– Теодора за всем там присмотрит, – отвечает Приена. – А тебе, по-моему, не помешает кое-какая защита на случай, если все плохо закончится.
Это самые сентиментальные слова из всех, когда-либо сказанных Приеной. У Пенелопы перехватывает горло; на мгновение она не может сказать ни слова. Приена, похоже, не замечает этого, оставаясь все такой же расслабленной и умиротворенной.
– Теперь все в руках моего мужа и моего сына, – произносит Пенелопа наконец. – Мы сделали все, что могли.
– Ты должна была позволить мне привести женщин. Мы легко перебили бы всех женихов.
